А

лка ехала по Тверской в сиреневой «Тойоте» потому, что на ней было летнее сиреневое пальто и оранжевые босоножки на высоком толстом каблуке. Сегодня было прохладно, но солнечно. А вчера было пасмурно, и шел ленивый дождепад, и следовательно пальто было хоть и летнее, но из салатового шелка, а босоножки были зеленые, на узком каблуке, а ехала она по Тверской в другую сторону, и не на сиреневой «Тойоте», а на «Бэхе» малахитового цвета. Если завтра выпадет снег, что мало вероятно, но чем черт не шутит, у Алки в гараже на «Клязьме» стоял еще перламутровый «Порш» с летним вельветовым пальто и белыми сафьяновыми полусапожками на заднем сиденьи. Ну разумеется, на Кутузовском в подземном боксе Сталинского небоскреба пылился на случай непредвиденного черноугольный «Крайслер» с бронированным кузовом и пуленепробиваемыми стеклами, в бардачке которого лежал хорошо смазанный, с двумя полными обоймами «Хиккивайстер» и летнее кожаное пальто из черных бобровых спинок.

У Алки не было никакого настроения, а посему и скорость «Тойоты» была самая, что ни наесть равнодушная, и вообще все было в мире запущено, застирано и как-то без радуги на небе. Под ложечкой сосало от идиотского «Суши», съеденного два часа назад в идиотском японском баре, и даже секс не казался радостно предстоящим.

Алка решила бросить курить, бросить Вадима, бросить носить прозрачные «стринги», бросить пить «Цимлянское», бросить смотреть на себя в зеркало после секса, бросить знакомиться с ГИБДДэшниками, бросить грызть вишневые косточки из компота и моргать одним глазом, когда хочется плакать. Но даже всего этого оказалось недостаточно для хорошего настроения.

Поехала по «Садовому» - как на зло без «пробок» - и поговорить нескем. Ну все достало. На «Смоленке» наконец повезло. Алку подрезал задумчивый очкарик на белом «Фольксвагене», сам с белыми запонками из речного жемчуга на рукавах белой дымчатой сорочки из персидского шелка и с белой «бабочкой» на кадыке пьющего раз в неделю агента «МИ 5». Ох, это был подарок! Мальчику не больше сорока. Пиджак трещит от бицепсов, «Туарег» трясется от смущенного испуга, а Алка вся такая в летнем сиреневом пальто выходит на оранжевых каблуках из сиреневой «Тойоты» держа в правой руке маникюрный ножичек, держа в левой руке вишневую узкую английскую сигариллу, держа себя в руках, держа в походке волнительный холод бедер и в меру как бы от неожиданности приоткрытый декольтейный стриптиз. И ничего не говоря садится на капот белого «Фольксвагена» своим летним сиреневым пальто и мягкими полушариями того, что скрыто под летним сиреневым пальто и начинает чистить ногти левой руки маникюрным ножичком, зажатым в правой руке, совершенно не взирая внимания на белую «бабочку» узкого горла дымчатой сорочки персидского шелка с рукавами застегнутыми белыми запонками речного жемчуга.

А сколько кругом клаксонного зверства. А сколько матерного пиршества за стеклами запертых в пробке тачек. А этот белый малярийный комар с бицепсами минотавра сидит, как парализованный, и смотрит мимо зрачков.

- Ну че, пряник, как будем ситуацию замалчивать? – говорит Алка, вдруг расстегнув пуговицы летнего сиреневого пальто и помахивая полами летнего сиреневого пальто на свое разгоряченное от справедливого гнева телесное устройство, сомнительно прикрытое газовым платьем от «Армани», за 3300 Евро купленым в Лозанне в прошлом году по поводу юбилейного 25-го миниаборта от Юлкова.

- Тамбовский волк тебе пряник, соска неопрятная…

Алла Дмитриевна Куркова уже шесть минут стояла согнувшись, не в силах преодолеть боль в пояснице. После 25-го аборта от своего гражданского мужа Жилкова, здоровье Аллы Дмитриевны потихоньку стало расшатываться и к 37-му дню рождения расшаталось почти насквозь. На Алле Дмитриевне находилось летнее сиреневое пальто, оставшееся от бабки Наташи, в котором она выходила замуж за деда Вовку в 1952 году, и поскольку тогда в деревне не было паспортов еще, а венчаться запрещено было уже, то и белого платья с фатой не сыщешь днем с огнем ни в каком окрестном сельмаге, да может и в самой Рязани облазишься. Зато сиреневых польт единственного фасона и размера под Одри Хепберн было сколько угодно и завались по 44 рубля на женскую душу любого возраста и семейного положения. Спустя 56 лет пальто казалось почти таким же праздничным, и Алла Дмитриевна Куркова никак не могла отказать себе в удовольствии под хорошую погоду нарядиться во что-нибудь новенькое-хорошозабытое старенькое. Вчера было пасмурно, и поэтому Алла Дмитриевна весь день ходила в привычном замшевом халате, а если завтра выпадет снег, что мало вероятно, но чем черт не шутит, у нее на чердаке был припрятан ни разу ненадеваный кипельного цвета парадный бушлат, оставшийся от капитан-лейтенанта балтийского подводного флота Игоря Костикова, заживо сгоревшего в девятом отсеке атомоходной субмарины за два с половиной месяца до демобилизации и соответственно женитьбы по приезду домой на Алле Дмитриевне. Наконец, когда почти отпустило, и она распрямилась, поставив полное, только что надоенное ведро рядом со своей румяной от загара правой красивой и стройной ногой, Алла Дмитриевна улыбнулась и легко вздохнула. Но так грациозно поднялась и опустилась ее грудь и колыхнулись длинные шелковые ресницы, что Санька Пряников, местный дурак и пастух, разинув рот свалился со своей молодой и непослушной кобылки Марины и насмерть влюбился в сиреневое пальто, загорелую правую стройную ногу, шелковые ресницы и грациозно вздыхающую грудь Аллы Дмитриевны. Сам для себя разумеется ничего не уяснив, Санька как-то не задался никаким вопросом, но в левой области грудной клетки почувствовал странное беспокойство, и почему-то захотелось куда-то побежать, нарвать больших лилий и бросить к стройным, румяным от загара, правым и левым ногам Аллы Дмитриевны, и выпить на ее глазах все только что надоенное ведро и лишь бы только она еще раз улыбнулась и грациозно вздохнула.

- Жопу стащи с моей машины, - неприветливо процедил задумчивый очкарик в белом «Фольксвагене», разглядывая свои белые запонки из речного жемчуга на рукавах дымчатой сорочки из персидского шелка, - Теперь наклонись, дыхни на это место, где ты сидела, протри платочком, и к дя-я-я-деньке.

Ох, это везуха! Алка и не мечтала о таком счастье. Ой, что щас будет! Вот это вечер, вот это убийство красок. Маникюрный ножичек, зажатый в правой руке, перестает чистить ногти левой руки и холодно опускается на капот белого «Фольксвагена». Алка вскидывает руки, как раненый аист, поворачивается и навзничь падает во всю широту «Туареговской» белизны. Залезает с ногами на капот и целуя каждую букву ритуально выцарапывает на глянцевом лаке «Милый Пряник, вынь свой краник».

- Здорово, Юлков! – Алка говорит по мобиле, - Представляешь, это такой урод! Я сначала думала, что он пряник, а он – целый титаник. Я ему говорю – тебе пипец, а он смеется. Вот урод. Представляешь, у него машина на мостах поднимается, я ему жопу показала, а он чего-то там нажал, и его этот «немец» как вырастет, я с капота соскользнула, а он сначала кенгурятником мою девочку (ну «Тойоту» сиреневую помнишь, ты мне два года назад на 8-е марта подарил), а потом еще по ней прямо сверху переехал. Не надо его убивать. Он сам крутой. Ты быков пошли на Смоленку, пусть мусор уберут. И не забудь что-нибудь купить своей киске, ну что-нибудь японское, ну для маленькой киски ма-а-а-аленкую аленькую хондочку. Юлков, ты сдохнешь! Этот пряник продает снежноходы. Он мне сейчас подарит одну из этих своих мотоциклеток, которые по снегу кумарятся. Он сказал, что сиреневую – ну ты же знаешь, я сегодня в сиреневом. Ну все, Юлков, я – твоя киска, целую – лую - лую - береги себя.

Во, блин, пруха! А с утра был такой отстой.

Тут у Алки на какое-то время все почти наладилось.

- Ой какой лес, ой какие пихты, какие толстые, какие прямые, ой…ей – ей!

Это потому, что пряник специально прошел на полной скорости по колдобинам – хотелось, чтобы Алка замолчала и слегка задумалась. Ну Алка и вправду задумалась, что было совершенно не свойственно ее характеру и малохарактерно ее свойствам.

- Скучно как-то, - сказала Алка, глядя на собственные ноги блестящие желтыми колготками между раздвинутых пол сиреневого летнего платья. Пряник протянул смуглую закаленную руку над ее коленями, мгновенным движением кисти стукнул по «бардачку» и таким же кистевым движением выбросил оттуда глянцевый стопник со сложным словом «Бомбардьер» на обложке.

- Че за фуфа? – осторожно сказала Алка, ничего не понимая в загадочных картинках каталога неизвестно зачем и чего гусеничных и толи военных, толи водно-туристических вездеходов, аквабайков, минифермерских мотоблоков, тракторов, квадрациклов и другой, абсолютно неподходящей для педикюра
педальной загадочности.

- СНЕЖНОХОДЫ, - спокойно и убедительно раз и навсегда произнес пряник.
Больше ни одного слова по всей видимости говорить он не собирался, очевидно установив для себя в этом понятии самодостаточный догматический смысл, не требующий дальнейшего разъяснения, как апостолы Христа не считали нужным растолковывать понятие святости Иисуса.

Алка от такого подхода даже и екнула внутри половых органов и сладко заерзала по крокодиловой коже сиденья, внезапно подумав, что летнего пальто из крокодила у нее еще нет, и интересно, как бы она смотрелась в «крокодиле», например поднимаясь по лестнице в «Апельсин» или в «Доктор Живаго», и тут у нее зачесалась лодыжка, и она нагибается, и «крокодил» лопается поскольку в обтяжку прямо на попе, а трусы она и не собиралась одевать.

Пряник улыбнулся, если можно назвать улыбкой выражение лица перуанского истукана с известного всему миру пресловутого острова имени «Христос воскреси», и Алка тоже как бы воспрянула поняв, что ее либидо – не такой уж одинокий метеор на небосклоне закатного дня.

-Че такое бомбардьер? Зачем бомбардьер? Куда бомбардьер? – Алка специально потерла золотистыми коленками друг об друга, - Ой, хочу бомбардьер, это так бомбардьирует. Поможешь, А? – Алка раздвинула ноги насколько позволило пассажирское кресло и откинула голову насколько позволил воротник летнего сиреневого пальто. Пряник перестал улыбаться, если можно было назвать улыбкой выражение лица перуанского истукана с пресловутого острова имени Пасхи, жившего еще минуту назад на его обугленных скулах, и Алка поняла, что чего-то сморозила не в ту степь. Нашлась обостренно и сама не осознавая.

- Снежноходы? Да, шикарная фуфа. У меня отец, как выжрет бадью, помню тоже – да блин снежноходы, бомбардьеры блин!

Тут уж пряник опять улыбнулся, если можно назвать улыбкой выражение лица перунского истукана само собой разумеется с какого именно тихоокеанского острова в полутора тысячах миль от Лимы.

Алка вообще загнала себя в базалаберность и засопела от победоносного восторга, счастливо потягиваясь закинутыми за голову тонкими прозрачными руками.

- Да, снежноходы! – и даже зевнула, почти неслышно, как бы скрывая многообещающее пространство розового рта, блестя только зрачками устремленными будто-бы от стеснения в какую-то сторону.

Пряник опять перестал улыбаться, перестал давать поводы и перестал обращать внимание, очевидно обиделся или просто про нее забыл, что для Алки было бы гораздо больнее.

Cанька Пряников не побежал никуда и белых лилий не набрал, зато из подпола в сундуке с подшивкой журнала «Пчеловодство» вытащил блестящий, в три пластиковых пакета завернутый каталог, и смакуя каждую букву перечитал слоган на обложке «Самые крутые – BRP – новая фигура на мировом рынке – «Бомбардьер».

Алла Дмитриевна Куркова в отсутствие обычно вечернего гражданского мужа закончив позднюю дойку в гости уже никого не ждала, и стащив с обескураженных плеч летнее сиреневое пальто, бессильно сидела на скрипучем диване с отсыревшими подушками, глядя остывшими глазами в пропасть.

В голове Аллы Дмитриевны беспомощно передвигались варианты счастливого отношения с сумерками.

- Можно конечно поесть сметаны.

- Или можно напечь яблок.

- Или можно включить телевизор. Конечно включить телевизор – сегодня биатлон, конечно включить телевизор – биатлон – девушки – девушки в таких красивых обтягивающих белых теплых сиреневых комбинезонах с такими красивыми винтовками с такими перчатками с такими лыжами с такими уверенными точными движениями пальцев с такими сухими и послушными движениями бедер с такими крепкими и плоскими движениями грудок.

В этот момент Санька Пряников приложил к стеклу кухонного окна Аллы Дмитриевны цветную обложку каталога снегоходов, и прячась от собственного стеснения средним суставом указательного пальца левой руки трижды стукнул по наличнику и зажмурил глаза.

- Ой смотри, снежноходы! – захлопала себя по ладоням собственными щеками в надежде вернуть контакт начинающая бояться Алка.

- Это дебилы на лыжах, а не снежноходы, - презрительно и грузно произнес пряник, - а хуже того, вот эти девочки без сисек с малокалиберными винтовками за спиной потом поедут на Кавказ и всю свою фригидную ненависть будут вкладывать в снайперскую пулю, нацеленную в пах 18-летнего русского мальчика, не знавшего еще ни женщины, ни ласки женщины, ни верности женщины, ни счастья женщины. Но что страшнее всего так и не узнавшего, что такое POLARIS , ARCTIC CAT или SKI DOO. Ты слышишь, как это играет на губах, только от одного еще произнесения вслух? Да даже наша «Рысь» или «Тайга» - сколько чуда, сколько мечты, сколько вытья под ложечкой от одного только вкуса соли на губах и ощущения под ладонями мощи стасемидесяти лошадей.

- Ну да, я въехала. Ты, пряник, торгуешь всей этой бижутерией для престарелых импотентов, считающих себя мужиками. Понятно. А че, конечно, залезть на сиденье импортного ведра гораздо легче, чем залезть на бабу, когда запущенный простатит, друзья – кооператоры давно предали, кожаная куртка байкера изрядно потрескалась в шкафу у забытых родителей, а жена, поседевшая до времени от ужаса утюгов и паяльников эпохи 90-х давно смирилась с одиночеством и редкими письмами детей из Лондонского колледжа.

О-о-о Арктический кот, о-о-о Небесный дух, о-о-о Рысь, о-о-о Тайга – так и слышно, как у нее на губах тают мармеладом эти сладостные звуки. А хочется, чтобы под его ладонями были не 170 лошадиных сил, а две ее груди от 1-го до 4-го размера, которые 20 лет назад она отдала единственному и неповторимому нищему студенту политехнического училища, писавшему стихи в ее зачетке, писавшему ее имя на стенках подъезда, писавшему на собственном лбу имя зарегистрированного в ЗАГСе их первенца, стоя под окном полуразвалившегося Родильного Дома в Мытищах.

-Быстро найди платок носовой, салфетку, что угодно, - резко бросил пряник, - быстрее, - глядя неистово в лобовое стекло и часто моргая, вцепившись в баранку и пристально пригнувшись вперед.

Алка чуть было не испугалась, но как-то лихорадочно начала искать платок в карманах своего летнего сиреневого пальто, потом в бардачках и по сиденьям.

- В нагрудном, левом, - жестко процедил пряник, на опасной скорости выводя машину из очередного поворота. Алка судорожно залезла тонкой прозрачной рукой за лацкан белого смокинга, мимолетно подумав, что «Туарег» тоже белый и носки на ногах пряника и ботинки на ступнях пряника и шнурки на ботинках пряника и айфон последней модификации на поясе пряника и полуперчатки на точеных руках пряника – какого же цвета мог быть еще его носовой платок.

- Глаза! Промокай глаза! – Алка стала быстро, нелепо и в замешательстве прижимать батистовый комочек то к одному, то к другому глазу упрямо смотрящего вперед пряника.

Наконец он разогнулся спиной, облегченно помахал висками из сторону в сторону, выдохнул и вполне серьезно озвучил:

- Достаточно, детка. Вот черт! Еле уцелели. Ты так все рассказала про мою жизнь, что слезами глаза залило, чуть сознанье не потерял от раскаянья.

Минуту, может дольше Алка смотрела на пряника, не в силах осознать той меры цинизма, с которой была опрокинута в ничтожность вся ее ироническая презрительность по отношению к противоположному белковому цестестеронству.

Алла Дмитриевна вдруг почувствовала себя раздетой. Этот стук. Такой странный, такой давно забытый из детства. Так стучал мальчик из шестого «Б» несмело, но настойчиво, пытаясь незаметно для окружающих выкрикнуть свою любовь. И руки метнулись к помаде, прическа метнулась к зеркалу, фигура забегала по комнатам в истошном поиске чего-нибудь неземного и обольстительного. И все. И потом, закрывшись рваным пледом, ударилась взглядом в окно.

- Санька, ты что-ли? Чего тебе, Господи?

- А я вот принес, подарить хочу, это вот снежноходы, вобщем я люблю Вас Алла Дмитриевна. Хотя конечно, я пастух, а Вы учительница, но корова Ваша лучше всех ко мне относится. И ресницы у Вас шелковые. И нога у Вас правая, которая рядом с ведром стоит – очень стройная и румяная от загара. И пальто у Вас, вон то сиреневое, которое на полу валяется, очень волшебное, как яблоко после грозы.

Алла Дмитриевна Куркина, прижимая к шее изорванный плед, опустилась на кухонную скамейку и молча обрадовалась. Потом легко вздохнула, и от этого ее грудь грациозно поднялась и опустилась.

А это так обидело. Резью под ребра. Алка давно и даже не защищалась. И слезы брызнули на воротник летнего сиреневого пальто, что еще больнее ударило поддых и в самое ее самолюбие и неожиданно-инфантильное что-то, что оказывается сохранилось под бессмысленным панцирем SPA-загорелой под солнцем Анталии и Кипра обложки ее дорогой, как «саламандра» кожи.

- Ты че, уродец? Ты кого разводишь на бешеную белку? Гоблин, блин! Ты на кого коленку закидываешь? Анекдот ходячий! Микроба разнояйцевая! Ты в кого навозом плюнул? Ты кого в гандон заштопал?

- Витька мне рассказывал, как он попал под лавину, - будто сам с собой продолжая обстоятельно-продуманный разговор отчетливо и спокойно пролонгировал пряник, - Он был одним из лучших подводных пловцов диверсионного отряда на Северном флоте. Подо льдом самое страшное – упустить фал. Подводная поверхность льда не допускает гладкости. Это значит, что найти полынью для всплытия просто невозможно – верная гибель. И тем не менее еще остается надежда, пока есть давление в кислородных баллонах, поскольку ты знаешь, где верх, где низ, где поверхность, где дно. Еще остается сила притяжения, хоть и уменьшенная до незначительности, но ощущаемая вестибуляркой, и есть возможность передвигаться, грести руками, шевелить ластами. Под снегом ничего этого нет, как понятия. Ты остаешься не просто один. Ты остаешься без собственного тела. Один на один с пустотой всего. Вот в этот момент ты и понимаешь, как важны в нашей жизни Снежноходы.

ЕРЕМЕИЧЕВ Игорь.
Главный режиссёр ТК «Тонус».

2008