22

июня 1941 года около тринадцати часов Валерка переплыл средний Скитский пруд туда и обратно, как бы в забаву засовывая в отражения зелёных шишечных сосен свои короткие угловатые «саженки». Это был Рай. И это понимали все, кто видел, как Валерка переплыл средний скитский пруд туда и обратно под завистливые взгляды уже мучающих желваками скулы Рыбинских пацанов и многообещающе-цивкающие сквозь специально выбитую дырку в передних зубах дристательные слюни антипионерских разбойников. Сегодня вечером в воскресенье, когда спадёт жара, на нижнем русле реки Кончуры была назначена встреча. «Комсомолка» была взрослей и многочисленней, однако «Рыбинка» ближе к вокзалу и значит «круче» по привилегиям. Вокзал он и есть – воры, шулера, элита бандовская. Опять же цыгане, блядва и братва – всё «тоненько».

А ведь не секрет, что у любого «цыгана» под ремнём на каждую руку засабленные «под косу» бритвы, чтоб если что коню в секунду сухожилие перерезать. И женщины их «цыганки» глаза гадают – в судьбу заглядывают, а ухнешься - и нет никого, и сам стоишь без оглядки, без последней цепочки и крестика. Вокзал он и есть. А то «Комсомолка» - шмарь. Опять же свинец для кастетов – кроме как на пакгаузе не достать. А «комсомольским» туда не допрыгнуть. Плюс ещё матери у них после тридцать седьмого – половина жёны предателей, от приговоров боязные, хватают за ноги и ревут в истерике «Не пущу». Так против ватаги робеющих заранее мосластых недорослей на всем известном жутком гнилом перемостке ни для кого не в новость и ниоткого не скрываясь, потому малолетки, но тем и свирепая, не понимающая ещё греховности и уголовных статей, вооружённая шильцами и сапожными ножами толпёжка должна была отстоять своё право  сама не понимая на что.И это был Рай. Прямо здесь, на поверхности тускло-зелёной плоскости, прячущей под собой шесть километров сжатой до жуткости смерти безжизненной аквасферы, которая вскоре уже будет безалаберно растревожена двумя французскими братьями Жаком и Огюстом Пикар на пресловутом батискафе, названном ими в честь портового города  «Триест».

При четырёхбалльной волне «саженки» двадцатидвухлетнего уроженца Келарских, Скитских и Вифанских прудов Подмосковья оказались маловостребованными и никчемушными. В учебной школярности под Можайском Валерку почти девять месяцев учили плавать «лягушкой» в ледяной воде и правильно делали. После психической атаки американского конвоя, Валерка, подчиняясь наклону палубы уходящего от верного столкновения эсминца, скатился в Тихий океан и задержал дыхание.

16 сентября 1954 года эскадренный эсминец «Решительный» - порт предписания Владивосток – на пересечении 122 градусов восточной долготы и 35 градусов северной широты в южной части Жёлтого моря застопорил ход обеих машин. Валерка продержался четыре положенных по уставу минуты, как  раз до тех пор, пока его не подхватили сплетённые из стальных сухожилий руки матросов из боцкоманды. Будь кто другой на его месте, хоть даже американский недруг или японская узкоглазая кукла, их всё равно бы вытащили с тем же рвением по закону моря «человек за бортом». А уж Валерку «пытали» с азартом. Лучший планшетист, лучший техник на судне, Афанасьич, имеющий способность устранить любой электромеханический казус бортового оборудования, начиная от смехотворной пробоины в камбузовом хозяйстве и кончая клином механизма дискретной подачи зарядов на главном калибре, был в неоспоримом авторитете. Да собственно никому даже и не знавшему его было отчётливо и ясно, что спасают не просто морскую душу, а «серьёзного товарища», ибо на рукаве синей войлочной матроски в районе левого плеча у Валерки была застрочена золотым плетением молния, перечёркнутая электрической дугой, а не какой-нибудь примитивный штурвал или якорь, что однозначно причисляло его к негласному ордену избранных. Да за такой шеврон на флоте не просто… Пока ещё долго растирали Валеркину спину беспощадные толстоперстые руки боцмана, втирая ухабистый корабельный денатурат в суставы и позвонки полумёртвого Валеркиного тела, это был рай.

- Молотов! Молотов! Молотов! – сбегая вниз по 1-й Рыбной во всю глотку приближались Витька и Аскольд, разбрасывая глину из под ног и закатываясь собственным криком. Так и не врубившись в ситуацию, мальчишки влетели в самую сердцевину насупившихся от предстояния вот-те-на бойцов и до одури расширяя глаза и ноздри, только что во все стороны раскорячиваясь выдохнули
- Молотов…там по радио…война!
«Комсомольский вожак» Лиха сплюнувши презрительно, но и с тем заметно скрывая облегчение, сказал разворачиваясь:
- Повезло вам, рыбы заульные, живите да завтра.

Завтра он припишет себе в «метрике» два года, придёт в Военкомат, и через месяц будет раздавлен немецкими гусеницами в окопе под Смоленском, на правом берегу Днепра, так и не успев выстрелить из выданной на сборпункте винтовки Мосина единственным патроном.
Валерка, Витька и Аскольд, которому было уже почти шестнадцать, влетели в сени с раскинутыми от возбуждения руками и на переголосок выхрипывая:
«Ну теперь мы этих гадов за Испанию…» вросли в намытые по воскресному доски рыбинского дома. В «большой» комнате вокруг гигантского стола,
накрытого вышивки Катькиной руки скатертью, сидели молча, не выпивая и опасливо не глядя друг на друга, будто незнакомые и заранее уставшие от каких-то неизвестных напастей Афанасий и Лукерья, упёршись от всех в окно Иван. Катерина ни так, ни сяк собирала праздничного сервиза тарелки и разнокалиберные рюмки, а потом сама не зная зачем, вновь расставляла их на вычурной скатерти. И опять никто ничего не говорил. Тяжёлая, как намокший войлок тишина, обладала пространством. Мальчишки замялись подле дверного проёма, тоже как бы из ничего невольно отряхивая волосы от несуществующих листьев и пыльной беготни. Дядя Иван, который на тот момент был главный агроном Московской губернии и министр сельского хозяйства области, после длительной ускользающей паузы, положив на гладь столешницы мягкую, растопыренную всеми пальцами ладонь, густым и увесистым, хотя и чуть треснувшим баритоном повесил в атмосфере необсуждаемую фразу:
- Никуда не бежать, ничего не покупать.- и страшно помолчав, переча себе же добавил, - Война будет большая. Голод будет большой.
Никак уже не представить и не восстановить житейскую картину длинномерной церемонии бракосочетания во срубленном еле как год всем селом Жупань Одоевского уезда Тульской губернии Ермакова Афанасия Степановича 1870 года рождения и Свиридовой Лукерьи Дмитриевны 1879 года.

Ничем уже не раздумать, любовь ли, потребность ли общего сна и соития при, когда ещё бред контрацепции только мерещился ХХ веку, но так или иначе в результате известного грехопадения вышеупомянутых личностей разного пола появился на свет изперва ангел Иванушка, а в 1998 году от рождества Христова и святая Екатерина, которая и сподобилась на двадцать девятом году уже следующего века разродиться Валеркою.
Луша любила ходить под дождём. Барин ейный был добрый, хотя и пристрастный. Дворней может брезговал, а может уважал девтсвенное, и на сеновал не тащил по пьяному делу, да то и Лушке на счастье. У неё была любовь, и ни за какую пригожу и достаток не смогла бы она вынести боль от первого мужчины, пока не подаст Богородица знамение своё, чтобы упасть навзничь, сорвав с себя всё и «нижнее», и раскинуться перед Ним, Ниспосланным, и отдаться ему на радость, себе на через терпёж наслаждение.
Вот однажды, под дождём и застал её зарывшуюся в копну, запуганную от молниеносных всполохов, мокрую и счастливую неизбывной случайностью, понятную себе и вселенной Афанасий Лукерью.

За Иваном и Катенькой пришли ещё две девочки: в девятьсот седьмом Мария, а в девятьсот шешнадцатом Валенька. Да тогда уж и грех не родить – Афоня работал в Москве на железной дороге, а в Сергиевом посаде на «Рыбинке»
у них уже два года был собственный четырёхстенный дом и молочная корова.
Афанасий Иванович Еремеичев работал в ОГПУ. 25-й отдел такого органа, как и положено располагался в самом центре Сергиевска, прямо напротив мужского монастыря высшего церковного статуса – Лавры, главного центра опиума для народа во всей Советской России. По аналогии со столичными жителями, окрестившими самое жуткое место родного города «Лубянкой», Сергиевцы именовали свой филиал «тайной канцелярии» «Нижнёвкой».
И хотя «воронок» был один на весь город, и подвал был не так глубок, но план по расстрелам на душу населения выполнялся исправно. На «Гражданке» у церкви Петра и Павла время от времени ставили к стенке до сотни избранников справедливого рабоче-крестьянского гнева, и там же, не тратя особых усилий на земляные работы, английским будьдозером закатывали под грунт ещё тёплые трупы. А уж когда в тридцатом городу Святого Сергия припечатали имя «Загорск», сигнатурой партийного погоняла заслуженного Московского большевика Михаила Владимировича Лубоцкого, так и вовсе развернулась от плеча руковица «Ежовская». Как следствие беспредела государственного на всю Ивановскую распотешился беспредел криминальный. Загорск начал гульбить и разбойничать, всего за несколько месяцев снискав себе славу воровской столицы Подмосковья. Опят же раку с мощами Преподобного Сергия вскрыли на глазах потрясённых паломников, колокола с Ухтомского чуда сбросили и переплавили на скобяные изделия, и прибилась сюда, раз Бога нетути, вся нечисть и мразь Московская – воры, насильники, убийцы и другая непотребная гадина в человеческом образе. Афанасий Еремеичев человек молодой и чистый, плечами широкий и не пьющий раз так и порешил: «Положу конец беззаконию и очищу город от скверны наганом и кортиком». Отделу Главного Политического Управления таких как раз и надо было. Врагов у народа много – стреляй, да сади. На тебе, Афанасий револьвер бельгийского конструктора Наганта, спасай революцию! А в помощь бери друга своего верного – немецкую овчарку «Альму». В кабинете только что расстрелянного хозяина двухэтажного дома на подоле Овражного переулка Афанасию Ивановичу сказали, что пуля – наганная, а церковь – поганая, вот и делай выводы!

Про церковь Афоня ничего не понял, но нательный крест носить перестал, и научился автоматически, как раньше крестился, выхватывать из-за пояса заранее взведённый пистолет и стрелять во всякую «сволочь» без раздумия.

И был он тогда красив, как всякий уверенный в своих действиях молодой и сильный мужчина. И был на нём плащ до мостовой  из крашеной свиной кожи, сапог с голенищем выше коленной чашечки, фуражка с офицерским околышем,
кулак со битыми култышками и Блока «Двенадцать» наизусть: «Неугомонный не дремлет враг – революционный держите шаг». Так бы и бить ему отродье нечистое, блестя петлицами и сверкая глазами, а только долго ли коротко ли, запросила душа поцелуя женского, взгляда нежного и шёпота родного в ухо спящее. Тут значит и сладился бал офицерский. Там-сям подружка жены друговой – Катька шаловливая. Да ей уж за тридцать, а красотка – красавица.
ухажёров полтора десятка. Только напрасно. Незнамо уж кого выбирала Катюша, только сидела при родителях и куксилась на «безрыбье». Тогда и решился Афоня. Подошёл походкой твёрдою к дому номер 62 по улице 1-я Рыбная, вытащил из кобуры чёрный свой «Браунинг», навёл на тёзку -  Афанасия Степановича Ермакова и сказал три слова заветные: «Отдавай мне в жёны дочь твою Катеньку, а то всех подчас перестреляю именем Сталина».
Что тут думать, поплакали-посмеялись, поспорили-поругались да за свадебку.
А что Катя, может и  не любила, да видно Бог судил. Всё к одному – родила, кого надо и куда уж лучше.

Этот смешной Ярославский вокзал потому, что можно уехать и в Архангельск, откуда рукой подать до полярной шапки, а вдруг почему-то и в Нижний Новгород на стрелку Оки и Волги. А то ещё к Иркутску под самый Байкал и далее, глядя в окно транссибирского экспресса на величайших кошек планеты – белых голубоглазых амурских тигров толщиной в 380 килограммов. А через реку – Китай, страна, построившая стену в восемь тысяч километров и увековечившая сорок тысяч своих солдат в терракотовой пещере.

А Валерке никак не до смеха. Валерка плачет. На первой платформе – это для поездов самого дальнего следования они с отцом стоят огорошенные расставанием и предчувствием непосильной разлуки, сами не знающие, что навсегда. Уже два года развода. Катерина – мастерица и дорогая рукодельница так и не смогла смириться с убожеством своего семейного призвания – неизбывного вытягивания лямки полунищенской жизни с ибез того нелюбимым мужчиной. Валерка был в дорогом коверкотовом костюме с отложными лацканами, и соответствуя  импозантности образа в открытую лить слёзы не имел права. Афанасий Иванович скомкано показал проводнице в кирзовых полусапожках  картонный билет до Магадана в одну сторону. Мать не поехала провожать в бессрочную командировку заслуженного кинолога НКВД, так и не подарившего ей вожделенного супружеского счастья.

Потом ещё будет одно письмо оттуда. Потом больше – всё. Оттуда не возвращались, будь ты с одной стороны «колючки» или с другой. Это был  тридцать девятый год. Но «длинные рубли» до самой войны всё приходили и приходили на Загорский адрес Еремеичевых так, что Валерка с Юркой даже позволяли себе не есть «первое». Они покупали в гастрономе «номер Один» рядом с Красногорской площадью буханку «ситного», не скупясь на целые рубль семьдесят и со сливочным маслом и песком вполне самодовольно обеспечивали себя питанием на целый день беззаботных уличных приключений в то время, как другие, менее осчастливленные дети советской страны, жующие чёрствые горбушки, натёртые солью с чесноком, не то чтобы давились слюной или завистью, но отчётливо понимали сословное торжество и ценили снисходительность. Это был Рай. Потом началась война, и Рай стал понятием абстрактным. Сразу не стало света. В Загорске сняли электричество, кроме оборонных предприятий. И крайне ранняя зима уже в сентябре оставила без дров, а следственно и надежды на выживание всё мирное, ждущее от судьбы  лишь заветные «треугольнички» с фронта, женское, детское и старческое население. Больше нельзя стало купить хлеб. Карточки – это в семь утра занимать очередь. Младший брат Юра стоит целый день. А после школы Валерка, шатаясь от голода. И вечером 300 граммов на всю семью, на весь промёрзший до основания дом, где всё за той же старинной круглой столешницой, теперь уже без без кружев и помпезной  царской керамики,
после убогой трапезы подметается жадной рукой каждая крошечка.

И ещё делать уроки при свете «керосинки». Ещё был в сорок первом керосин – апофеоз роскоши, и мама разрешала, поскольку сама сидела до рассвета, «строча» на машинке медицинские халаты и строительные рукавицы, абы прокормить детей, а больше чтоб не замёрзнуть. Лес внизу «Рыбинки» вырубили ещё до нового года. Фашисты катались на коньках по льду Яхромы.

Богоборец Иосиф Сталин возил на самолёте вокруг Москвы икону Владимирской Божьей Матери, ту самую, что  пять с половиной веков назад непостижимым образом отворотила несметные  полчища Тимура Гуригана от самых ворот Московского княжества. Мистика или Кабалистика, но именно   20-го июня сорок первого года после долгих предостережений историков по личному приказу Иосифа Виссарионыча в Самарканде советскими археологами была вскрыта гробница Тамерлана в надгробном Санскрите которой содержалось недвусмысленное предупреждение о катастрофе глобальных масштабов в случае беспечного посягательства на Сакральные тайны посмертного пристанища величайшего из завоевателей Земли.

Таким образом на бедовую голову  нового тирана дух Тимурбека был надругательски потревожен и смертоносные силы зла воцарились над человеческим родом новым натиском технических достижений в области
тотальной мобилизации государственных ресурсов при создании континентальных военных машин. Два гения  страха, два дьявола мироздания, два исповедника ужаса – Тевтонский  маньяк Адольф и Кавказский некрофил Иосиф разыграли между собой титаническую шахматную партию, с доски которой за без малого шесть лет скатилось в пропасть 50 миллионов человеческих жизней и чуть больше миллионов человеческих судеб.

16 ноября 1941 года Валерка оторвал с календаря последний уцелевший от известного употребления в сортире листок. Он давно отвык от утреннего поцелуя мамы и улыбчивых потягиваний просыпающегося брата. Живот сводило лютым недоеданием, а кружилась почему-то голова. Надо только дотерпеть до большой перемены. Тогда дадут хлеб, большой хлеб, размером точно, как спичечный коробок, огромный коробок, гигантский хлеб и к нему ещё стакан чая, сладкого чая с сахарином, огромный стакан сладостного чая с огромным хлебом. Это был Рай. Валерка учился в пятом классе. После занятий нужно было идти за дровами и готовить печку. А печку если не подготовить, то она дрова сожрёт и ничего не согреет. Главное – часы – в шесть Юрку менять из очереди. Юрка стоит с семи утра вообще ничего не емши. Сегодня не привезли.

Валерка ещё долго смотрит застывшими глазами в створчатый проём монастырских ворот вечно спасавшей Россию таинственно связанной с небесами Троицко-Сергиевской  Лавры, за которыми теперь и находилась совершенно земная пекарня, снабжавшая город и хлебом единым и тем, что не с хлебом едим мы, но без чего уж совсем не обойтись человеку человеческому.

А вот допустим стоит две тысячи человек, и сказали, что хлеба не будет. А как идти домой, если ты стоял весь день, а хлеба не будет. И что сказать, если ты придешь туда, где ждут. Где ждут, что ты придёшь – и всё сразу наладится. А ты придёшь и скажешь, что хлеба не привезли. И как идти, и какие слова, вобщем… Вот тогда-то и распускается радуга над городом – выезжает из красной воротной башни допотопная кляча с двумя оглоблями по бокам усохшего лошадиного лица, и такие глаза у этой чудовищной животины, стреляющей влево и вправо зрачками дуреющими от гордости за свой королевский выход. А там за оглоблями, за худыми вожжами, за мокрым хвостом хоть раздолбанный, но любовно орнаментированный торжеством и благолепием иконописных ликов, серый от старости и сверкающий от спасительной  сути возок, где сложены в картофельные мешки баснословные лепёшки и мятные пирожки  потому, что монахи достали последние свои крошечки и миру отправили.

В одиннадцатом часу Валерка растёр в ладонях последний микроскопический брусок мыла – наступала ещё одна страшная беда – вши. А над городом каждый вечер летят и летят, гудят и гудят толстые, словно обожравшиеся, тяжёло-нагруженные самолёты агрессора. У них под крыльями специальные кресты с загнутыми уголками – «свастика» называются, что в переводе с древнеиндийского – «счастье мира». Через несколько часов самолёты летят обратно уже разгруженные – «счастье» оставили в Москве. И запад, запад горит. Там Дмитров, закат, ноябрь. Но солнце толи не садится, мужик ли русский не сдаётся.
И вот приходят в штатском. Посмотрели деловито, шаркнули брезгуя каблуком по ведру поганому, поглядели медленно на абажур тряпочный, смахнули презрительно пылинку с лацкана и объявили, что город переходит в положение оккупации и, дескать, все теперь живоприсутствующие являются либо подпольщиками, либо предателями Родины. Валерка конечно выбрал первое не раздумывая, но мать врезала такой подзатыльник, что у «подпольщика» уши чуть не отвалились.

- Ты, блядь, партизан хуев, жрать то после боя не запросисся? А то Юрка брательник твой тоже вон супу хочет. Иди повоюй, а мы тут пока подохнем за твоё здоровье.
Открыла письмо Катька и вмиг зарёванным бабьим голосом прочла стеклянные строчки телефонограммы – «молния»:
- Управление железнодорожного транспорта сообщает…Екатерине Еремеичевой срочно…Ваш непосредственный родственник (родственница) погиб (погибла) в результате травматического случая на производственном моменте…начальник Ж\Д станции «Москва товарная» Х.У.Ёлкин и дальше от руки для справки «тащил станок, который не могли поднять грузчики, надорвался, заворот кишок, умер в мучениях».

В один из таких дней Валерка попробовал курить и к собственной радости обнаружил, что действительно чувство голода притупляется на время. Пару недель было как-то полегче, а то ещё может азарт риска добавлял анестезии в артерии. Ведь папиросы надо было воровать у солдат на станции и перед матерью не «засветиться». С другой стороны по пацански так и должно было, что у «серьёзного человека» за краешек кармана всегда чуть выступает «Северная Пальмира» или «Казбек», иначе весь завоёванный престиж на смарку. Валерка ждал налёта на пакгауз. Когда начнётся бомбёжка, и люди в зале ожидания попадают на пол, мало кому будет дело до ползающего между ними голодранца.

Часов в двенадцать с севера очень низко, безнаказанно ревя двумя моторами зашёл новенький немецкий «Дуглас». Валерка выскочил на платформу – бомбили не людей, а эшелоны. Зенитки почему-то в это раз молчали, хотя два 37-миллиметровых автомата на станции было, а это страшное оружие для самолётов. А «Дуглас» пролетел над вокзалом и выпустил шесть бомб, которые по странному не задели ни вагонов, ни цистерн с драгоценным керосином, а раскололи в щепу старую лесопилку вниз по «Октябрьской». Ожившие люди бодро заговорили, послышались нецензурные насмешки в адрес немецкого бомбометателя, но Валерка стоял опустошенный и очень испуганный. Никогда ещё страх не пронизывал с такой ледяной отчётливостью всё его существо. Валерка увидел спокойную снисходительную полуулыбку тонкогубого блондина, сидевшего за штурвалом штурмовика, всего лишь в каких-то двадцати-тридцати метрах от собственного лица. И Валерка один из всех находящихся сейчас на платформе, изорвано-смеющихся над нелепой атакой горе-истребителя знал, что уничтоженная лесопилка была лишь маскировкой  сверхсекретного цеха по производству прикладов для автоматов Шпагина.

Папироса на этот раз не только не заглушила постоянную резь в желудке, но лишь с удвоенной силой разожгла желание есть. Есть хоть что-нибудь, хоть траву, но и травы уже не было. Зима наступила ещё в последних числах сентября. Солнечных деньков «бабьего лета» в этот год женщинам не досталось. Их ожидала совершенно другая доля.

Угроза захвата Москвы с севера заставила делать лесные противотанковые завалы. От каждого дома обязали предоставить человека на лесоповал. Валерка был единственным в семье, способным вынести эту адскую работу. Но хотя бы за это у него была справка на получение продовольственных карточек. А как немца отогнали, наступил уже серьёзный, смертельный голод, не имеющий ничего общего с желанием есть, а представляющий из себя физическое состояние, при котором весь смысл твоих действий, весь суточный цикл существования сводится к одной ежеминутной, ежесекундной цели – не упасть, не умереть прямо сейчас, пережить, просто пережить ещё один день. Заставить себя встать утром с окоченевшей кровати – для этого нужно было минут пять думать о горячем кипятке на завтрак, но для того, чтобы этот кипяток оказался ещё и завтра, сегодня необходимо было где-то достать дрова. Рядом уже всё повырубили до корней – нужно идти на «Островок». Это за четыре километра.

Без санок, которых просто не было, Валерка носил обледеневшие связки веток на спине и приходя домой уже не чувствовал ни голода, ни изматывающей всё тело боли от стальных шипов закоченевших хворостин, только что опять разодравших до крови кожу на лопатках, ни отупляющей усталости.

Спать! Умереть! Лечь в гроб! И только чтобы всё кончилось! Но до рассвета оставалось всего несколько часов, и нужно было снова вставать, вновь повторять заученные действия невыносимого суточного круговорота.

Перед новым годом кто-то сказал матери, что в оврагах за аэродромом свалены трупы лошадей, и кто бы мог подумать – она с кем-то договорилась и принесла целую сумку замороженного мяса. Это был рай. Его хватило аж до февраля. Тогда только стали проедать деньги из неприкасаемой суммы, присланных отцом «длинных» Магаданских рублей. Всё, что за несколько лет он заработал на берегах Охотского моря и скурпулёзно  отложил на строительство собственного дома.

К тому моменту буханка хлеба стоила около четырёхсот рублей – это месячная зарплата  квалифицированного рабочего.

В последнюю субботу последнего зимнего месяца Валерка застал мать сидящей на полу посреди «большой» комнаты. В неровных руках она толи комкала, толи гладила, то подносила к лицу, пытаясь опознать в неловком клочке бумаги будто бы непременно присутствущий запах или может быть иную эссенцию раз и навсегда потерянного человека.

- Мама, это что у тебя? Заказ принесли? – огромная ледяная вязальная спица словно начала медленно вдавливаться в  застигнутое  ещё не опознанным горем сердце мальчишки. И вдруг Валерка заплакал совершенно по-детски, не дождавшись страшного ответа матери. Весь его запас прочности, вся ложно- притянутая воровская спесь, все амбиции семейственного старшинства и ответственности под ударом непоправимой беды, под надвигающейся волной всепоглащающего несчастья рассыпались хрупкими осколками застывшего панциря привычной  маски  усталости на лице, выворачиваясь, как изнанка брони в огромную беззащитную обиду, что всё было зря, что столько усилий и отец – это отец! И как теперь дальше?

- Из Магадана прислали. От сердечной недостаточности, - голосом, внезапно потерявшим эмоциональные краски, с ненужной уверенностью произнесла Катерина. Было ли ей жаль нелюбимого мужа, вспоминала ли она тайные ласки скудного супружеского ложа, так и не согретого взаимной страстью и не обустроенного нажитым достатком, но так или иначе вслух новая Российская вдова, обескураживая неживым безразличием и показательно во всю сажень выпрямляя раскинутый взмах разочарованных рук, закончила, - это вот отца вашего смерть, а ваша с Юркой жизнь, - и незаинтересованно отвернувшись от вороха тряпичных изделий, принадлежавших когда-то судьбою ей назначенному человеку, уже ровнее дополнила, - На два месяца хватит, - и медленно вздохнула, согнувшись в улитку. Там был отрез дорогой, костюм фасонный. Поехали с саночками менять. В деревню на семенную картошку.

По весне было рассудочно принято решение раскопать участок где-нибудь в поле и вырастить к следующей зиме надёжную пищевую страховку. Больше пятидесяти килограммов драгоценного овоща отгрузили Катерине с Валеркой прижимистые колхозники. Довезти бы теперь до закромов Рыбинских. А пути предстояло много многотрудного. Вёрст пятнадцать по целине, по предательскому насту. Без ориентиров поле до горизонта казалось бездонной пропастью разинутой пасти лютого холода. Мартовская вьюга, которая, как известно через семеро порток просекает, угрожающе подвывала с северной стороны. И этот наст. Жуткий, испиленный ветром до наждачной шершавости, который проламывается через каждые четыре-пять шага, и нога до паха уходит вниз, в кромешную кашу весеннего снега, так и не достав подошвой до надёжной твёрдости. Долго-долго, не дай Бог ещё оставить там под стеклярусной коркой отяжелевший от пота валенок, приходится вырываться из сугробистого плена. А уж если полозья доморощенных санок под тяжестью корнеплодного сокровища продавят хрустящее полотно, то совсем уж «Козлиная песня» - трагедия то есть по гречески. Так вот едут значит с саночками по полю-полюшку Матерь русская с сыном отроком. И глядь Катерина бочком-бочком да и опустилась невзрачно навзничь, грустно глядя в пространство из-под опушенных снежинками ресниц:
- Ты, Валерка, вот что милый. Ты езжай-ка дальше один. Отдохнуть мне надо.
Только ты меня не жди. Тебе картошку довезти надо. Ты должен картошку довезти, посадить и вырастить, на тебе семья, Юрка - брат твой неосмысленный.
И слёзы эти свои ты убери за пазуху – больно матери видеть. Полежу я тут,  а ты езжай сейчас. – так и замолчала, дыша всё осторожнее.
Валерка слёзы хотел смахнуть, да они замёрзли на щеках мутными стекляшками. Ни о чём Валерка не думал, отвязывая заскорузлые мешки от санок, развинчивая узлы, схваченные морозом прочнее замков металлических.

А когда картошку с санок всё-таки сбросил, да за плечи материны приспособился, снова влага досадная набухла вод веками. Мальчик он ещё.

Да поднять разве такую тяжесть двенадцатилетнему, с голодухи высохшему, до костей измождённому и северным ветром пронизанному насквозь пацану.

Нещадная тоска обрела Валерку до самой последней жилочки. Завыть бы от страха и перестать быть. Устал наш Валерка в избытке. Да верил бы в Бога, поднял бы очи простуженные к небу и молитву послал бы Вседержителю, но алгоритм воинствующего атеизма красным пламенем Советского флага и наточенным серпом скрещенного с молотом богоборческого логотипа лишали возможности призвать на помощь метафизические силы.

Мама к тому времени очень поправилась. В ней было не меньше шести с половиной пудов. Безопытному Валерке было невдомёк, что это болезнь.

Катерина, по закону инстинкта материнского отдавая последние крошки со стола своим детищам, распухла от голода и давно уже жила по инерции, руководимая только вектором ниспосланной свыше любой женщине силы самопожертвования. Валерка замёрз, совсем обессилел и стал спать.

Под гигантским бельмом небесного ока, в эпицентре чёрной воронки мировой войны, они лежали обнявшись, неразделимые, как душа и сердце. Кругом катались по насту желтоватые шарики бесценной продовольственной культуры, весело разгоняемые позёмкой по бильярдно-безупречному полотну позднемартовского наста.

В середине мая поднялась зелень. Все пустоши и помойки затопила шикарная, жалящая до костного мозга крапива. Святая, жирнолистная, молодая и сочная, как сахарный тростник, как побег китайской спаржи.

Это был рай. Из крапивы готовили щи, лепёшки и компоты. Потом пошли щи из лебеды от пуза. Потом подросла свекла. Потом внизу у речки Валерка раскопал участок соток в пять. Целый месяц взрывал целину, но осенью были уже с картошкой. Короче говоря от неминуемой голодной смерти убежали.

А что пошили из отцовского отреза Деулинские землепашцы, и кого соблазнил шевиотовый костюм Магаданского старателя Афанасия Иваныча Бог весть.
Всё лето Валерка носил дрова, заранее на зиму, чтоб сухие, и чтоб на лучины годные. Электричество не ожидалось. Освещение загорских жилищ подразумевалось испытанным веками способом. Расщепляешь полено как можно тоньше, втыкаешь в стену сруба в зазор между брёвнами полученную щепку, поджигаешь и пятнадцать минут видно. Как раз столько, сколько было необходимо, чтобы дополнить подвальную поленницу. Дрова нужно было тщательно скрывать после того, как лесник чуть не отобрал у горемычного заготовителя топор, что неизбежно грозило мучительной медленной смертью где-нибудь в середине ноября всему рыбинскому семейству.

Вторая за ночь лучина давала возможность сделать домашние задания и подготовиться к утренним занятиям в школе. В самодельной тетрадке из выцветших отодранных обоев Валерка старательно выводил парафразы
письма Татьяны к Онегину и вычерчивал «Пифагоровы штаны», которые по умолчанию «во все стороны равны».

В тот самый момент, когда Геракл пробегал свои четыреста метров стадии за время необходимое солнечному диску для появления на свет во всей полноценности, Валерка засыпал мёртвым сном пещерного человека без сновидений и мысленных ностальгий по ушедшим событиям суток. До лихорадочной сутолоки нового дня оставалось примерно сто пятьдесят минут галактического времени.
В эмалированный  таз с тёплой водой и мальчишескими обносками Катерина насыпала две горсти золы из печки и неистово молотя ладонями стала взбивать
подобие мыльной пены.

- Валерка, вставай! Юрку в очереди пора менять. Разоспался оглоед. Где ж вы так гваздаетесь, ведь все руки оборвала – стирка да стирка, чтоб вы сдохли.
Вот послал же Господь. У всех дети – помощники, у всех сыновья – добытчики.
Вон у Тоньки сын два куска мыла на рынке украл – месяц уже живут как люди.
Ты ещё козу не кормил? Не кормил. А молочко то нам всем подавай на завтрак.
А кормить скотинушку не надо, она сама как-нибудь, из  неё молоко то само льётся – прям, как из под крана. А и сдохнет – не жалко – мы ж за неё ничего не платили – так четыреста рублей отдали – подумаешь. И молоко нам ни к чему, мы же не голодные. Нам теперь и жрать не надобно – товарищ Сталин голод в стране запретил.
- Мама, мама, тише пожалуйста, - страшным шёпотом кричит Валерка из кровати, - Ведь нас расстреляют!
- Расстреляют? Расстреляют говоришь? А вот это что у тебя в чехольчике? Это финка, да, или заточка, это где ты паразит взял? У-у зараза!, - некстати совсем мать обнаружила в кармане Валеркиной куртки стилет, сделанный знакомыми из «ремеслухи» по его собственному чертежу ещё год назад, и за ношение которого в случае облавы или обыска грозило до семи лет тюрьмы. С началом войны разборки с «Комсомольскими» прекратились, но всё равно выходить из дома малорослому Валерке без «пера» было смерти подобно. Законы пацанские – волчьи, почище воровских – без оскала не выживешь.
- Ну ладно тебе, мам, нашёл я на улице случайно, в Москве, когда к Аскольду ехал, на «Багдадского вора» ходили. Я же и не знаю, что это такая за железяка.
Вот, решил тебе показать, может ты знаешь. А ты сама нашла, хочешь – выброси. Мам, а на следующей неделе в парке Горького выставка трофейной военной техники.
- Да ты уж был два раза, гад, ты смерти моей хочешь?
- Ну там же всё время новые: и танки и оружие. Наши фашистов совсем за Можай загнали. Всё оставляют, всё бросают сволочи. Только пятки сверкают.
А без меня и Аскольда не пустят – ты же его любишь, мам, ты же не хочешь племянника обидеть.

С Аскольдом, который жил в Москве, Валерке повезло, как и не мечтается.
К концу войны они пересмотрели в городском кинотеатре, что у «вечного огня» по несколько кругов «Чапаева», «Мою любовь», «Сердца четырёх» и «Молодую гвардию». А уж трофейные «Джунгли»  и «Багдадского вора» засмотрели бы до дыр на экране, если бы жадные мальчишеские глаза могли прожечь крашеную парусину, натянутую прямо посреди регулярных аллей Александровского сада.

Всю же остальную, толи детскую, толи взрослую жизнь Валеркину занимала беспросветная тягучая, жестокая, как у мужика, работа. Мало, кто знал, каким образом в глухие безлунные ночи кормилец семьи Еремеичевской умудрялся придотаскивать домой законную связку дров. Разве, что Катерина порой открывала подпольные доски в сенях и пытливо разглядывала загадочное устройство, состоящее из широкой бензиновой коптилки, круглого зеркала и немыслимой толщины лупы. Это было одно из первых Валеркиных изобретений и неповторимых конструкторских разработок. Подвешенный на шею этот уникальный экспонат политехники раздвигал непробиваемые стены трущобной невидимости словно фара от «Студебеккера».
Но главным сокровищем был громкоговоритель, посредством которого можно было слушать не только сводки «Информбюро», но и прямые трансляции из «Большого театра» и консерватории, а пуще того, постановки по романам и пьесам. Их то и глотал юный романтик всем своим опустошённым существом вместо котлет и картофельных гренков.
Именно из этого ретрансляционного устройства примерно в час ночи девятого мая Еремеичевы услышали о том, что в Берлине подписывается договор о капитуляции Германской коалиции, а утром официальное сообщение о Победе.

- Ну вот и дожили, - не по бабьи сухо выдавила из себя  Катерина, - А ты Валерочка, что-то и не радуешься, до неба не прыгаешь.

Валерка и сам не мог понять, почему нет в душе истерического взрыва, необъятного счастья, восторга облегчения, эйфории предстоящего бесконечного мира. Толи немыслимо-долгое и неоправданно-тяжкое ожидание этого дня, толи невзрачная обыденность самой обстановки, в которой восходило это гигантское событие, толи ещё не пришедшее, не обретённое сознанием постижение величия Священной Победы, толи меркантильные мысли о всё-одно предстоящих дневных утруждениях, непробиваемым панцирем замуровали измотанную войной детскую душу в давящем склепе равнодушной усталости и непрерывности безостановочной, как болотный комариный писк,
высасывающей всё нутро рези в желудке. Монолит этого бункера не пропустил в тот день ни единого лучика надежды в замороженное, как сталагнат сердце шестнадцатилетнего ветерана второй мировой войны Валерия Афанасьевича.

А может просто каким-то животным чутьём предузнал Валерка те испытания, и ещё более невыносимую череду лишений, которые ожидали его Родину в последующие годы.
И только уже потом, когда на Красной площади Москвы прошёл исторический парад с Жуковым на белом коне и опозоренными в боевых захватах вражескими штандартами у подножия мавзолея, а на всех киноэкранах страны день и ночь крутили эти кадры, снятые по всей видимости на опять же немыслимую по разрешающей способности вражескую киноплёнку, пришло потрясение. Это потрясение было от того, что когда у врага была такая вот киноплёнка, с такими цветами, с такой вот поразительной насыщенностью и эти русские ничего не смыслящие в Кампаниях войны ополченцы, эти сопливые лейтенанты ускоренных выпусков, эти крестьянские пехотинцы – многодетные отцы, эти тыловые трудяги – родственники расстрелянных «врагов народа», и дети и старики даже и не подозревали, что человеческий интеллект может создать подобное зрелище, и вот такого врага Мы победили. Победили и Всё!
В Загорск перестали приходить «похоронки». Но победить голод оказалось труднее, чем разгромить армии «Вермахта». В сорок шестом страна погрузилась в чёрную зияющую пропасть первого из трёх последовательных неурожаев и, как следствие в бездну беспощадного жуткого голода.

Тогда же по нежданной поблажке, а то и к спасению к Еремеичевым на постояльство занесло мужичка из «Ашукинской». Лет пятидесяти пяти.
Павел Макарович Скопцов оказался человеком незлобным и многоопытным.
С руками подо всю работу заточенными и крепко-поставленной порядочностью в натуре. Был он хоть и по специальности «бондарь», а ремесло себе придумал вполне к тому времени актуальное и среднепрожиточное. Научился каким-то образом ремонтировать матрасы, каковые за войну в Москве почти вымерли, либо пришли в кощунственное несоответствие с мирным благополучием граждан, а следственно вошли в дефицит. Так и взял Макарыч в помощники себе отзывчивого Валерку. И инструмент дотащить, и обивку приладить, а главное крикнуть посреди коммунального московского дворика подкупающим изломанным в возрасте дискантом: «А кому не дорого! А кому матрас чинить! А кому на месте! А кому за час!».
Разворачивается тут же рядом с доминошниками мобильная мастерская и под восхищёнными взорами малолетней шпаны закипает работа мастеровитая.

На «Крещение» в сорок седьмом Катерина досчитала на покрытом половиком прогнившем, и отсюда не годным на дрова сундуке, поставленном вместо только что проданного старинного резного стола, последний из тридцати худой истрёпанный червонец и тяжело задумалась:
- Триста рублей, за такой стол. Это же задаром. А никто больше не даст, и продавать нам, сынок, больше нечего. Наверно решил подобрать нас боженька.
Конец видать.
«Настало время», - решил Валерка. Ни за чтобы никогда не расстался он со своим тайным товарищем, да ведь надо мыкать век. Почти не дрогнувшей рукой положенный на тот же ящик, слегка потёртый, но всё ещё мрачно и увесисто играющий блеском воронёной немецкой стали «браунинг» по началу никакого впечатления на мать не произвёл:
- Продай, мама, у тебя ведь остались связи, - сдерживая слёзы в голосе пробубнил Валерий, - Это уж точно дорого дадут.
- Да кому он дался без патронов. А патроны к этой дуре поди достань. Не война уже.
Катерина помнила, как этот браунинг, купленный их спасителем-жильцом за пятьсот рублей на «толкучке», Валерка недели за две выклянчил себе якобы на память по причине всё равно отсутствия подходящих боеприпасов. Да не знала матушка, что от отца родного у сына тоже памятка была. Две коробки ажно именно таких, как и требовалось калибром иностранного ствола новеньких патронов. Ни за что бы не отдал Валерий Афанасьевич последнюю память об отце. Да и пистолетом он пользовался по прямому назначению. То и дело ездили менять  картошку по деревням. А слух шёл, что балуют на дорогах. Так не раз и не два доводилось юному коммерсанту доставать из-за пазухи, тёплый от подмышки, да вдруг ледяным холодом смерти угрожающий автомат. От стрельбы Бог миловал, но от кастета и удавки сберёг. Лежать бы давно нашему парню в обочине до весеннего луча и апрельского ручья, как не друг бы его верный девятизарядный.
- Есть у меня патроны, а откуда не скажу, не пытай даже, - как ни старался Валерка, а набухли всё-таки веки и поплыли радуги в глазах, дрогнул голос маленького мужчины. Выложил парень своё сокровище на половик – две аккуратные упаковочки с немецкими наколками на белёсых картонных крышках.
- Пятьдесят штук! – ахнула Екатерина, а потом на сына глянула, поняла откуда подарочек, смела всё в половик, да и поторопилась скорее из комнаты, плакать молча одним глазом от радости, другим от несчастия. За браунинг выручили тысячу рублей – и выжили.
Осенью сорок седьмого Валерка умудрился закончить школу шоферов, но чтобы сдать на права  необходимо было пройти трёхмесячную стажировку в какой-нибудь автоколонне. Тут, вечно всё схватывающий на лету, Макарыч, который уже работал в Москве санитаром, предложил немедленное решение проблемы. Там при больнице болталась в бесхозности целая машина «ЗИС».

Оставалось только устроиться в приёмный  покой. Условия барские: рабочая карточка,  а это 700 граммов хлеба, сутки работаешь – трое дома. Мать не противилась – ну ещё бы. Валерка согласился сразу, пропустив мимо ушей невзрачную, как бы предостерегающую реплику Макарыча: «Правда работа – тяжёлая».
Работа и правда оказалась не сахарная - для мужика, не для мальчика. Тем более Валерку постоянно останавливали постовые милиционеры с надоевшим вопросом:
- Ты  как за рулём очутился, «Шибздик»? – потом длительно изучая документы, сравнивая внешность возничего, с мучительным и искренним удивлением отступали: - Это чё, тебе восемнадцать? А с виду мальчишь-кибальчишь. Кого везёшь то?
- Да покойничка. Погода сегодня на «сердечников» злая. Тридцать четвёртый уже с начала смены.

С начала смены прошло уже пятнадцать часов, а времени перекусить так и не намечалось. Валерка по молодости может, может по закалке многолетней войны не жаловался. Ему нравилась мирная, начинающая оживать Москва. Машины, девушки на улицах, одетые по столичному «модно», и ощущение огромной безоблачной жизни впереди.
В трёхдневные выходные можно было наконец заняться осуществлением давно задуманного проекта. Валерка уже полгода собирал детали для радиоприёмника. Нашёл схему, купил на рынке лампу трофейную, провод для контура выменял на картошку, и дело оставалось только за батареей – электричества в домах всё ещё не было. Купить такое чудо было конечно негде.

А вот книжечка нужная попалась. «Как самому изготовить электрическую батарею». Пятьдесят бутылок удалось собрать всего за две недели, медную и цинковую пластины притащили сгорающие от похоти любопытства «рыбинские пацаны», которые и стали первыми восхищёнными свидетелями торжественнойзаливки в анодный источник автономного питания медного купороса, и как следствие пробного включения доморощенного «детектора».
Шестиметровая комната допотопного дома Еремеичевых в захолустном фабричном Загорске взорвалась и тут же задохнулась от инопланетной полифонии, нахлынувшей со всей земли эфира.
Далеко за полночь теперь засиживался Валерий, склонившись в темноте над своим детищем и до пощипывания в кончиках пальцев вслушивался в бесконечное разнообразие доселе неведомой музыки «внешнего» мира. А уж когда дали электричество, и кстати появились деньжищи, то в дом уже полноправным хозяином и вельможной особой вошёл пятиламповый отечественный «Рекорд» с тремя диапазонами и подсветкой шкалы. Если сказать, что с него сдували пылинки, значит ничего не сказать. Валерка слушал всё подряд в любую свободную минуту. Например «Голос Америки».

- Мама, ты послушай, что эти уроды рассказывают, оказывается Сталин спровоцировал войну против СССР, поставляя в Германию металл и зерно, и обучая немецких лётчиков и моряков в наших военных училищах.

После этих передач ещё долго не засыпалось от нервных приступов злющей досады и огорошенного смеха, накатывающего в возмущении цинизмом и беспардонностью услышанной лжи. До открытия ХХ съезда КПСС оставалось ещё девять лет.
А в приёмном покое всё так же не было никакого покоя. Зато была безусловная царица «покоя» - начальница смены Полина, давно защитившая своё сердце от людского горя и скорби бронежилетом профессии и воспринимавшая представителей «сильного» пола трансцендентальной необходимостью физической силы, чем-то вроде несправедливой данности природы. Она вдруг обнаружила в провинциальном санитаре-водителе совершенно не свойственные действительности, но действительно свойственные совершенству цестестеронства, принятому за образец в её искушённой опытом душе, искренние и вполне человеческие качества. Валерка не пил и не курил и матом не оттягивался, представляя таким образом живое воплощение идеального мужчины, соответствующее тому, недолго впрочем продлившемуся во времени, отрезку новой истории России.

Отсюда и последовал в конце концов заданный доверительно и чуть-чуть в нарушение субординации вопрос:
- Валера, а у тебя девочка есть? А то хочешь познакомлю? У нас работает. Чистая девочка – деревенская.
Вопрос этот, застав Валерку в абсолютный расплох, был тем не менее, давно ожидаемой гармоникой внутренней сути любого молодого человека, чья душа исполнена необъяснимым трепетом при одном лишь упоминании того самого непознанного, засекреченного и запретного, что скрыто в существе противоположного пола. Первая и единственная, как положено «до самой смерти» любовь, поселилась в Валеркином сердце во втором классе школы имени Рабоче-Крестьянской Красной Армии в Спортивном переулке, когда на третий день учёбы за вторую половину второй сзади парты в среднем ряду к нему подсадили небесное создание по имени Нина Александровна. Именно так она представилась, когда учительница, сверяя фамилии своих новых учеников с наружностью и именем дошла до соответствующей строчки в классном журнале. Нина Александровна являла собой земное воплощение эфемерической красоты, чистой непосредственности и наивной невинности. Если бы волосы её были не белыми, а голубыми, то Толстовская Мальвина из «Золотого ключика» в тот же миг была бы свергнута с трона мальчишеских эротических фантазий. Впрочем, она и была свергнута, а вернее срочно превратилась в блондинку, неизбежно обретя все черты Нины Александровны. Бессмертная любовь длилась целых шесть лет, пока в седьмом классе Валерка случайно не прочитал записку, предназначенную для передачи кому-то из старшеклассников, содержание которой на многие годы покрыло жирным слоем омерзения всю целомудренную душу Валерки. В этой записке «Мальвину» передавали в очередное пользование, как низкопробное физиологическое приспособление, при том, что и сама «Мальвина» не очень возражала. Так улетучился пиетет к женскому очарованию у Валеркиной девственной внутренности. Вся вера в причастность женщины к волшебному миру чудесной близости и вечной верности предопределённых высшими силами друг другу человеческих единиц.

Валерка не спал три ночи свободных смен и согласился на занакомство.
Её звали Марией. Она была бледная, скудно одетая девушка, давно живущая в «Марьиной роще». Ходить за ручку, посещать кинотеатры и слушать парафразы пай-мальчика на произведения Жюля Верна и Джека Лондона для неё было свежо и волнительно. Особенно же льстило недалёкому самолюбию, тщательно скрываемая под насмешками, но жадно глядящая природой зависть старших прожжённых подруг, познавших сладость и боль дефлорации где-нибудь за продскладом и считающих фразу «Я Вас любил» верхом неприличия, искренне думая, что речь идёт о «групповом сексе».

Царица же смены Полина, продолжая кампанию по захвату перспективной мужской компоненты в родственники, решила создать из Валерки по-настоящему завидного жениха, и предложила заняться частным предпринимательством. Не зная конечно значения термина, но имея в местах не очень отдалённых землячку по имени Надежда Ивановна. Бизнесплан состоял в том, чтобы менять Московский «дефицит» на Пензенский. Не вполне понимая смысл слова «авантюра», Валерка решительно купил в столице Советской Родины 90 килограммов гвоздей, что по массе покоя было в полтора раза больше его собственного тела, погрузился в плацкартный вагон поезда дальнего следования с одной из бетонных платформ ещё не полностью закрытого от дождей решётчатыми плафонами Казанского вокзала и бросился в омут.

За полторы недели обменяв свои скобяные изделия на ни много ни мало полтора пуда пшена и полпуда сала, Валерка стал обладателем неслыханного богатства. Ведь эта зима была без голода. Но кредо судьбы предполагало совершенно иные коллизии. Мать Надежды, тётя Настя, у которых по протекции Полины и жил в приснопамятной деревне «Ушенка» Валерий Еремеичев, во всю душу обаялась столичным предпринимателем и тут же порешила сделаться его тёщей.
- Валера, вот у тебя Маша то в Москве, девушка хорошая?
- Хорошая, тётя Насть.
- Ты ещё блиночки - то ешь, А моя Рита лучше.
- Маша – хорошая.
- Моя Рита тоже в Москве теперь. Красавица.
- Маша – хорошая, только из «Марьиной рощи».
- А Рита моя в Москве, я бы её сразу за тебя отдала.
- Тётя Настя, ну зачем мне твоя Рита? У меня Маша хорошая.
«Хорошая» Маша правда всё чаще стала стала опаздывать на свидания, потом отговариваться разными поводами и вскоре просто предложила больше не встречаться:
- Ты, Валера, знаешь? Ты – роста такой маленький, смеются надо мной, - пряча поднятым воротником фиолетовую миому под левым глазом, сказала Маша и показательно стала вглядываться в изгиб трамвайных путей:
- И вообще я беременная.
- Как? – ошеломлённо вскинулся Валерий, - у нас разве что-то было?
- Ну не от тебя же! Вот придурок. От Джека Лондона. Ты же мне про него все уши прожужжал.
На какой-то момент Валерке даже показалось, или послышалось, будто тихий совсем незаметный всхлип вырвался из её уст, когда Маша вскакивала в жёлтый вагон, а потом она сразу пошла в глубину пассажирских ниш и тут же исчезла из жизни Валерия Афанасьича навсегда, поняв очевидно каким-то только женщинам свойственным нервом, что пора освободить незаконно занятое место. Билет на это место, сама не подозревая уже носила в кармане демисезонного, купленного с рук, венгерского бордового пальто уроженка Пензенской губернии, работница Московского центрального телеграфа, черноволосая красотка Марфа Ивановна Ананьева.
14 декабря отменили «карточки».

Валерка только что вышел из проходной завода фруктовых вод на «Красносельской».
Мороз не серчал, и пустое шоссе стелилось в направлении «трёх вокзалов» белоснежной ковровой дорожкой. До «Комсомольской площади» меньше двадцати минут пешего хода. Окончив ночную смену, когда утро купает Москву в молочном кипятке скрипящего тумана, и до первой электрички в Загорск далеко и не скоро, можно было ещё отогреться в кинотеатре, а заодно подержать на упругих подлокотниках всё ещё дрожащие после адского напряжения руки. «Корефан» Толик из больницы, когда работать санитаром за 350 рублей в месяц стало необоснованно и неприлично, предложил кочегарить, и Валерий, с первого раза «на отлично» сдав теорию котельного дела, уже имел первый рабочий разряд и получал ажно больше семисот рубликов зарплаты.
Сегодня был «антрацит» – около семи тонн – закидать в топку детское дело.
Хуже, когда привозят польский уголь, этот – как солома. Его за смену надо перелопатить тонн восемнадцать, да ещё золу потом выгрести. А то придут вагоны с сахаром – совсем весело. Мешочки по 110 ! килограммов. Но за это – доплата. Бывает в месяц за тысячу набегает. Это уже – достаток. Это -спокойствие, самоуважение, сила мужицкая внутренняя. И лет уже скоро – двадцать. И Рита, конечно Рита.

Валерий в который раз перебирал в голове подробности вчерашнего знакомства. Как Полина чуть не в приказном тоне:
- Значит Машки в рощу к себе подались, а Валерка по сопли в грязь?
Ну-ка, поехали, дружок!
-Да куда? На ночь глядя?
- Туда, куда не ходят поезда, и где все жопы режут провода! Ты знаешь, что по латыни значит Маргарита? – Жемчужина! Марфа, короче! Сейчас как раз спит после смены. Так что не опоздаем.

Приехали раньше нужного. Девушка ещё спала. Девушке было двадцать одно лето от роду, она только что отрезала спелые, как снопы деревенские косы, и она жила в столице самого лучшего государства на Земле. У неё была Московская прописка, комната в бараке на Хорошевском шоссе, куда от станции метрополитена «Беговая» совсем не долго, да плюс ещё рукой подать, буквально через дорогу знаменитое Ваганьковское кладбище, где вся интеллигентная Москва хоронится. И наплевать, что у девушки из мебели – только электрическая лампочка под потолком, а из удобств - деревянный сортир в огороде с вечной очередью и матерной бранью, главное, что сейчас она спала.

Так спят только девушки, для которых жизнь едва начинается, так спят принцессы, обладающие чёрными узкими туфельками фабрики «Скороход» и дерзкими плиссированными юбками не доходящими до колен. Так спят девушки, на белых блузках которых красуется красный комсомольский значок, девушки, которые только что пришли со смены 17 января 1949 года.
Поскольку перегородок и углов планировка барачных анфилад не предусматривала, Валере с Полиной минут десять пришлось постоять на крыльце, пока из-за дощатой, насмехательски-оконопаченной старыми одеялами двери не расслышалось:
- Можно !
Эсминец седьмого типа «Редкий», несмотря на название был одним из восьмидесяти кораблей, которые собственно и обеспечили победу СССР во второй Мировой войне на всех окружающих акваториях вышеупомянутого союза. При длине в сто метров и осадке в две целых четыре десятых, «Редкий» мог развить скорость хода до тридцати двух узлов, а иными словами был в состоянии фактически лететь по океану, преодолевая более пятидесяти километров в течение часа. За это отвечали две турбины, мощностью одна тысяча двести лошадиных сил каждая. Энергетические ресурсы обуславливали месяц автономного похода. Четыре стотридцатимиллиметровые пушки главного калибра гарантировали доставку тридцатикилограммовой боеголовки снаряда на расстояние в двадцать морских миль с дискретным временем выстрела – десять секунд. Две зенитки калибра восемьдесетпять миллиметров для поражения воздушных целей с потолком восемь тысяч метров. Четыре скорострельных тридцатисемимиллиметровых автомата. Два семнадцатимиллиметровых пулемёта для погашения живой силы противника.

Кроме этого разумеется два трёхтрубных торпедных аппарата. Стальная броня – двадцать миллиметров. Команда – сто человек. БЧ 1 – это штурман, рулевой, акустик. БЧ 2 – орудийные расчёты. БЧ 3, БЧ 4 – связисты, машинисты, десантники и ещё десятки, одетых Родиной в полосатое исподнее двадцатилетних мальчиков.
Это - те самые мальчики, которые слышали, какой звук издаёт сгибаемая пятибалльным штормом стальная махина имея водоизмещение в двести тысяч тонн, которые знают, как от этого звука можно запросто сойти с ума, на глазах у которых шпангоуты толщиной с человеческое туловище гнулись, словно пластилиновые плитки, и которые наблюдали, как после выстрела кормового орудия в кубриках лопаются лампочки. А ещё это те самые мальчики, которые месяц назад всего прочитали текст присяги и надев ботиночки на резиновой подошве, предписанные неписанным моряцким ритуалом для новичков, долго катались и падали, смешно отбивая тощие задницы о поверхность щедро-смазанной «солярой» корабельной палубы.
Потом же ещё старательно точили якоря наждачной бумагой, и уже вволю осмеянные, но ни в коем случае не поруганные заслуженными морскими волками, получали обувь на кожаных подошвах – оно стало быть ярлыки, причисленных к ордену на все времена самых почитаемых в народе профессионалов – моряков.

Не пройди и двух недель Валерий Афанасьевич, с юности приобщённый к тайнам электрохимических реакций, ко всеобщему удивлению привёл в порядок испорченные батареи щелочных аккумуляторов, за что и был принародно поощрён благодарностью старшины. А перед новым годом командир БЧ 2 вызвал матроса Еремеичева на капитанский мостик уже совершенно по взрослому:
- Поступила просьба, товарищ матрос, с «Решительного». Нужен специалист на центральный канал стрельбы. Согласия не спрашиваю. Приказы Родины не обсуждают.
Валерка собственно и не собирался ничего осуждать. С тех пор, как его посадили в один из «вагонов-курятников» на сорок человеческих душ, или на восемь лошадей соответственно, оторвавшем  неискушённые Валеркины поцелуи  от Ритиных жадных объятий на станции «Орехово-Зуево» пятидесятивагонного эшелона, направленного во Владивосток, новобранец Еремеичев с привычным смирением и всё более усидчивым рвением принимал предлагаемые обстоятельства военно-морской службы.

Пока стучали по шпалам до «Владика» бесконечные тридцать суток, в голове у Валерки полусладко-полумучительно прокручивались события ускользающих дней перед мобилизацией. То, как живая, снова и снова вставала перед глазами Рита, пунцовая от смущения, с глубокими зрачками на круглом от девичьей пухлости лице, обрамлённом короткой простой причёской. То залитые льдом для конькобежцев дорожки в парке «Горького», новогодние гирлянды и танцевальная музыка, где они гуляли «за ручку» во время зимних каникул.
То случайно-подслушанный разговор Риты с подругой, когда она (Рита) говорила, будто ей так нравится Валерий, какой он начитанный и добрый, и тот самый первый вкрадчивый поцелуй, и как она (Рита) заплакала неожиданно и непритворно от его слов, что надо идти в армию ему, а нет никакого смысла идти замуж за него ей:
- За кочегара? Не смеши, Рита. Я тебе - ни к чему, и вообще я в армию!
- Так значит вот как ты? Бросаешь что ли? – захлёбываясь слезами и спазмами шептала Рита, - А если я люблю тебя? А если я ждать тебя буду? А если я вчера к матери в деревню ездила разрешения спрашивать за тебя выйти?

То виделась ему мать, растерянная от радости во время их приезда на «Рыбинку» в середине августа, когда он представил Риту, как жену, и им постелили вместе, и всё, что произошло потом с двумя девственниками. В ту ночь ещё Валерка не ведал, какое чудо скатилось с небес на его планету в виде зародившейся в утробе любимой женщины ненаглядной доченьки Натальи.
Куда и в какие части везут, никто не знал. Но где-то после Читы один из автоматчиков, охранявший призывников, проговорился:
- Скорей всего на флот, держитесь славяне, это уже не три – это пять годиков.
Ускользая от услышанной перспективы несколько человек сбежали от состава – не помогли даже два взвода вооружённого караула, следующих в отдельных утеплённых вагонах. Большинство же этих послевоенных мальчиков, не успевших «наступить на горло гидре фашизма», мечтали защищать Родину, и со всего размаха молодых своих порывов лишь разгорелись гордым сознанием собственной элитной избранности.
- Ведь ты - моряк, Мишка, а это значит, что не страшны тебе ни горе , ни беда…
Разносилось во всю глотку орущее молодое торжество и пластами непосредственного и чистого восторга ложилось на синие кедровые лапы бесконечной сибирской тайги.
Валерий Афанасьевич для себя сразу же конечно решил, что простым матросом за тридцать рублей в месяц где-нибудь в боцкоманде или подающим снаряды – слишком низко для его достоинства. Но стать «специалистом» на корабле – это надо, извините, попасть в «учебку». При семи классах – дело неподсильное. Ох уж намучились с ним друзья-товарищи, у кого за плечами оказался «техникум» или «ремеслуха». Всю душу вынул пытливый паренёк.
А только «комиссию» - математику и русский Валерка прошёл, и торжествуя всем сердцем, попал на «Русский остров» в школу оружия на специальность «Подавление артиллерийским зенитным огнём».

«Учебка» - это понятно. «Молодых» месяц гоняли голодными и холодными по синусам и косинусам в первую голову необходимой для будущих бомбардиров тригонометрии. К изумлённому уважению сослуживцев Валерий оказался первейшим учеником, не получавшим ниже «пятёрки» по умолчанию.
А к концу обучения уже являлся единственным обладателем личной благодарности командира школы.

Весной пятидесятого расписали по кораблям: матрос Еремеичев попал на эсминец с портом приписки остров Сахалин. Но пока его, в составе небольшой  команды таких же салаг на попутном судёнышке доставили на «базу», броненосец ушёл на «Камчатку».
Опять пароход,  попутный поезд до Владивостока – там ждать корабль, который в итоге доставит на место службы. Наконец трофейный немецкий транспорт с новым названием «Азия» водоизмещением в двадцать тысяч тонн, берущий на борт до тысячи человек, вышел из бухты «Золотой рог» и взял курс на Петропавловск-Камчатский. Вдоль Курильской гряды Валерка день и ночь наслаждался величием Тихоокеанских пейзажей, невиданной потрясающей красотой непрерывно извергающихся каменных великанов. На полуострове Валеркину группу ждал карантин, бытовыми условиями невольно вызывающий в памяти рассказы учителя истории о жизни спартанских фалангистов. Особенное место занимала баня, представляющая из себя два десятка круглых валунов и двухсотлитровую бочку. Для того, чтобы принять как таковую помывочную процедуру, валуны раскаляли на костре и бросали в наполненную водой ёмкость. А дальше черпаешь «горяченькую» и поливаешься в своё удовольствие, пока не посинеешь на ледяном ветру. Однако и тут никто не умер, и от досады на судьбу умом не тронулся.
Зато на судне новоприбывших ожидала такая встреча, какую уж точно никто не предвидел. Не было разве что ковровой дорожки. Моряки ещё довоенного призыва, прослужившие по восемь-девять лет, многие из которых принимали участие в боевых действиях сорок пятого в Корее, буквально пылинки сдували с салажат, предназначенных им на замену. Ни о какой «дедовщине» экипаж не слыхивал и в помине. Морская дружба это – не просто красивое понятие из приключенческих романов, это – единственно-возможная форма выживания, которую может противопоставить человек Его Величеству Океану.

«Решительный» всю зиму кантовался в Петропавловске, небезосновательно опасаясь самого страшного. После Хиросимы и Нагасаки угроза ядерной атаки здесь в акватории Тихого океана ощущалась каждым из двадцати четырёх позвонков. Особенно, если хорошая, замечательная лётная погода. Если, скажем, день задаётся солнечным и ясным – к обеду жди боевой тревоги.
Экипаж разбегается по местам за минуты, а мошонки втянуты от напряжения.
Страшное, беспомощное ожидание воцаряется на судне, когда под нарастающий, почти инфразвуковой гул со стороны океанского изогнутого горизонта появляется пара знаменитых сверхтяжёлых «Би 52». Корабельные зенитки их не достанут, а что там у них в полётном задании – один дядюшка Сэм знает. И лишь когда навстречу этим воздушным чудовищам из облаков выныривает тройка «МИГов», они пренебрежительно разворачиваются по длинной дуге и медленно уползают обратно, а моряки, почти одновременно приподняв свои чёрные  «ушанки», стряхивают со лбов ледяную росу.

Весной «Решительный» начал готовиться к походу, и наконец 25 июня 1951 года в четыре часа утра – команда. Вышли при четырёх баллах и так до самого рейда во Владике. Так у Валерки началась регулярная служба. Если выход в море – побудка в четыре по полуночи. Разогревают котлы, нагоняют давление где-то к восьми утра.

- С якоря сниматься ! – и через час уже в открытой воде. На полигонах. Это уже – где производят стрельбы. Учения до вечера. Часов в девять - к причалу. Заправка водой, загрузка боекомплекта. Один снаряд – 30 кг. Пороховой заряд – 30 кг. И ящик – 20 кг. Вот всё это - на матроса, а он - по трапу на корабль. Так каждый день – не соскучишься. Одиночная стрельба, стрельба залпом, стрельба по разрозненным целям, траление, бомбометание, торпедометание, стрельба по воздушным целям. И вот уж, как пройдёт в октябре последний в году уже наполовину со снегом, но всё-таки дождь, и лёд с оснастки приходится рубить пожарными лопатами, навигации приходит конец. Всю зиму на приколе. Стоят у причалов покрытые ледяной глазурью безотказные эсминцы, летучие торпедные катера, низкопалубные тральщики и тяжёлые эскадренные миноносцы. Стоит даже флагман Тихоокеанского флота величавый и подтянутый, изящный, как офицер высокого ранга, крейсер «Калинин».

В конце октября Валерий получил отпуск. Загорск проезжали в середине дня, и «молодой моряк» намеренно пропустил остановку, докатил до Первопрестольной. Такая была мечта – придти домой вечером. И вот уже переодетый в «парадку», далеко затемно, волнуясь, как мальчишка, он подошёл к дому, заглянул в окошко с улицы, одной ногой осторожно упираясь в ненадёжную завалинку. В комнате мать, жена. Он постучал.

Рита выскочила не одеваясь, смеясь, крича и плача, быстро обняла и поцеловала и сразу почему-то потащила Валерку за рукав в «большую комнату». Там, сидя на пружинной кровати, царила его небесная звёздочка, полуторогодовалая  принцесса Наталья Валерьевна. Наташа, которая ни разу в жизни ещё не видела своего отца, но по восторженным, устремлённым на одну неё взглядам, каким-то своим чутьём уловившая торжественный пафос минуты, сначала громко и звонко заплакала, потом, взятая на руки как-то затихла, вдыхая принесённую с улицы прохладу пушистой чёрной шинели и осторожно потрогала гладко-выбритые щёки родителя, по которым почти незаметно прокатились две узенькие слезинки и теперь висели на подбородке крайне щекотно и не по уставу.

5 ноября Валерий и Маргарита расписались в Записи Актов Гражданского Состояния города Загорска.
Застолья не собирали – не было ни денег, ни дров. Дом совершенно развалился, и Валерка свои «двадцать дней без войны» потратил на тщетные ремонтные работы. Рита работала кассиром в зимнем театре, по иронии судьбы расположенном в здании «Духовной академии». Там и нашёлся вывезенный из поверженной Германии аккордеон, после того, как выяснилось, что Валерка на службе довольно убедительно освоил этот хитроумный для русского человека, оснащенный рояльными клавишами вместо привычных кнопочек, инструмент.
Так, что остались ещё от побывки длинные вечера поздней Загорской осени, счастливо-заполненные музыкальными прогулками по изогнутым улицам и одобрительным восторгом оттаявших от войны прохожих.

«Решительный» встретил новой должностью «ведущего планшетиста» на центральном посту. А у Валерия и в самом деле обнаружилась некая интуиция, помогавшая безошибочно вырабатывать данные для стрельбы. И вот ещё оказия. После, как-то раз завезённого на судно документального фильма про Москву, который матроса Еремеичева назначили комментировать ввиду уникальности его почти что столичного происхождения, когда Валерка громко объявлял : «Это ГУМ», это библиотека имени Ленина, это Большой театр, а это стадион «Динамо», молодой наш специалист и подавно стал корабельным авторитетом. Его назначали то заведующим судовой «лавочкой», где можно было приобрести тетради и гуталин, мыло и папиросы, и даже единственное, доступное для обездоленных членов экипажа лакомство – сахар. То посыльным в штаб, что являлось верхом престижности, ибо обеспечивало беспрепятственный сход на берег и потому являлось пределом мечтаний любого матроса. Так бы и дослужить Валерке до самого «дембеля» безо всяческих хлопотных приключений, если бы в пятьдесят четвёртом не началась подготовка эсминца к совершенно засекреченной, никому в команде не известной, исключительной миссии. Все шептались, всё жило настороженным ожиданием. Наконец построили, и лично капитан объявил, что корабль идёт в КНР. Тут же на рассвете по каютам и кубрикам прокатился рёв общей тревоги, и вскоре уже вышли на рейд, где к «Решительному» присоединились два тральщика, две дизельных субмарины и сторожевик. На эсминце подняли флагманский стяг, и в таком вот составе эскадра достигла тридцать восьмой параллели, определяющей границу Северной и Южной Кореи, и где стоял в грозящем ожидании эскорт из новеньких пепельно-серых, казавшихся игрушечными, американских военных кораблей. Авианосный фрегат, корвет и подводные лодки. Началась изматывающая многодневной непрерывностью психическая атака. Американцы идут параллельным курсом борт в борт, а их морские штурмовики барражируют прямо над мачтами, время от времени угрожающе пикируя вниз и проходя чуть ли не в десяти – пятнадцати метрах от клотиков Советских кораблей.
- На провокации не отвечать! За нарушение приказа командующего – трибунал!  -       висело в воздухе, а потому держались, стиснув зубы. Орудия «Решительного» были всё время направлены на американский авианосец, а тральщики и сторожевик держали под прицелом корвет. Что за противостояние было у подлодок – только акустикам известно, но потом, когда уже всё закончилось, Валерка  не раз и не два на берегу встречал наполовину седых двадцатилетних парней в чёрных пилотках подводников. Но тогда, в сосущие под ложечкой минуты, когда натянутой до предела струной звенела в ушах безжалостная ненависть глядящих друг на друга через оптические прицелы вражеских экипажей, Валеркины мысли были направлены только на одно – не упустить Фрегат. В случае самого худшего именно от него Валерия Афанасьевича Еремеичева, главного планшетиста центрального канала стрельбы зависело выполнение боевой задачи «Решительного» - моментального уничтожения Американского флагмана. И только, когда вошли в Цусимский пролив, лодки дяди Сэма вдруг разорвали дистанцию, и командиры главных калибров отцепили закаменевшие руки от тумблеров спусковых механизмов.
Скорее всего бывшие союзники знали о священной традиции русских моряков при проходе через Цусиму почитать память своих героев. По неписанному  морскому закону здесь,  в этой точке пересечения широты и долготы мирового океана сходились координаты места самой трагической морской баталии ХХ века – Цусимского сражения. Неизвестно почему американцы отошли и затихли. В течение двух часов, пока команды всех советских кораблей и подводных лодок в полном составе стояли на палубах, при снятых головных уборах, и в полнейшей тишине спускали на свинцовые тихоокеанские волны венки с надписями «морякам эскадренного броненосца «Князь Суворов», «морякам эскадренного броненосца «Ослябя», «морякам 2-й русской тихоокеанской эскадры Вице-Адмирала Рождественского», потенциальный враг не поднял в воздух ни одного самолёта. Очевидно, даже в Американских учебниках истории, оставались страницы, повествующие о том, как тридцать русских кораблей в мае 1905 года двое суток держались против ста двадцати военных судов Японской флотилии адмирала Того, пытаясь отвратить неизбежное уже поражение России в дальневосточной войне с самураями.
Но, как только по окончании ритуала советская эскадра подняла якоря, Американская кавалькада тут же приняла свой стройный порядок и с новой силой возобновила стройный распорядок агрессии. Тогда уж и повезло Валерке полной ложкой нахлебаться романтики моряцкого счастья.

После очередной психологической атаки, отличник боевой и политической подготовки, матрос Еремеичев, подчиняясь наклону палубы, уходящего от верного столкновения эсминца, скатился прямо в бездонные пучины Тихого океана и автоматически задержал дыхание. Русский Бог в тот момент глядел в его сторону, и со шлюпки вовремя и точно бросили фал, и «коршуны», начинающей набирать обороты, холодной войны, показали хвосты за горизонтом.
В Циндао пришли уже вечером. Освобождённый от вахты, Валерка, завёрнутый в два «верблюжьих» одеяла, проглядел до дыр космический китайский закат, быстро падающий в берега, покрытые утопающими в зелени дворцами и снова дворцами и древней эклектикой будто бы готических замков
немыслимой красоты и неподвластной разуму архитектуры. Всю ночь стояли на рейде, в молчаливом согласии преклоняясь перед фантастической чужеродной культурой. Наутро эскадру принял дымящийся туманом портовый штиль.

Сразу подключили воду – холодную и горячую. Это был Рай. Русские моряки мылись впервые после трёх морей, в остервенении отскабливая мочалками холодный душ ужаса с задубевшей  души и кожи, и предстали перед одинаковыми желтолицыми мальчиками, одетыми почему-то в форму больших военных начальников, накрахмаленными до хруста, раздобренными красным распаром и готовыми к широте восточного гостеприимства. Между тем, такие же, как их командиры, с детства прищуренные переводчики старательно и незнакомо коверкая русскую фразеологию и умилительно парадируя славянскую фонетику, объявили торжественную встречу законченной и твёрдо обозначили следующее утро, как начало большой эпохи трудолюбия и самоотверженной кипучей деятельности на благо Советско-Китайской дружбы. Только теперь и стало понятно, что корабли приведены нашими моряками в тёплые воды Жёлтого моря в качестве подарка вождя Коммунистической Партии Советского Союза столь же уважаемому кормчему многострадальных строителей коммунизма по ту сторону великой Китайской стены в ознаменование начала совместной священной борьбы с поборниками загнивающего империализма по ту сторону «железного занавеса».

В шесть утра на борт «Решительного» поднялись сто четыре неотличимых на лицо, возраст и рост, сухопарых и трезвых, безупречных, как учение Конфуция, представителей «Поднебесной». Именно столько человек насчитывал экипаж эсминца, и именно столько человек китайской команды должны были его заменить ровно через месяц, неизвестно по какому уж там восточному календарю. Вспомнив месяц в Можайске, карантин и девять месяцев школы оружия на Камчатке, Валерка, как собственно и остальные старожилы морского дела, до кипятка смеялся и балагурил над наивными маловидящами братьями по концепции благоустройства мира целую ночь. Всего одну ночь. После того, как приветливый, приставленный к планшетисту Еремеичеву китайский дублёр, напоминавший своим видом полюционного подростка, абсолютно серьёзно, глядя широко прищуренными глазами, не сообщил, что ему двадцать четыре года, что его зовут УП-ИН-ЦА и что, если он будет хорошо «учица», ему разрешат жениться, сарказма у «морских волков» из Владивостока сильно поубавилось. Наши не смеялись даже тогда, когда неискушённые ещё Китайцы были до самой глубины души потрясены стрельбой по невидимой цели. Это – то есть, запускается лёгкий самолёт-разведчик и сверху очень издалека выдаёт координаты для корабельных артиллеристов, затем корректирует огонь орудий и координирует запуск торпед. Работа по двенадцать часов в сутки, как ни странно приносила Валерке сначала приятное торжество собственного превосходства, потом  состоятельность педагогической  воли, а там и гордость за первые победы талантливого ученика.

Выход в море ежедневно с самого раннего, почти не умеющего радоваться великой длительности восхода, низкоширотного утра. Ещё больше поразила Китайских гардемаринов «огромная» скорость неведомого корабля. По словам их капитана, при такой интенсивности хода проблема бесчисленных браконьеров, на лёгких моторных лодках безнаказанно разоряющих шельфовые запасы рыбы, отныне решится сама собой. От такого сторожа уже не убежишь.
Уп-ин-ца защитился на «отлично».
Стадион Циндао мог принять до двадцати тысяч зрителей, но на митинге, посвящённом окончанию учений, посещаемость превосходила всякую ожидаемость. Со стороны Страны Советов было около полутысячи русских моряков. Члену партии с 1953 года Еремеичеву, как молодому коммунисту выдали бумажку с патетическим текстом, но пока «говорили» большие чины, внимание гигантской аудитории настолько подостыло, что Валерка, не долго думая договорившись с минёрами, взял да и вышел на сцену с гитарой. К бокам подскочили Пахомов с мандолиной и Мережковский с балалайкой. Вобщем дали жару, да такого, что тибетские кули еле удержались от плясовой.

Через неделю сдали приросшие к сердцу родные свои кусочки Родины, чем и считает каждый моряк своё судно, но с опустошением и чувством голой беззащитности в  чужой земле пришло неожиданно-сладкое мытарство ожидания отправки домой. За несколько оставшихся дней российские посланники мира получили столько впечатлений, сколько навряд вместила их дальнейшая жизнь. На прощальном банкете Валерка отведал знаменитой китайской кухни. Это было действительно неимоверно вкусно, но больше всего запомнилось пиво. Валерий Афанасьевич вообще ещё ни разу пива не пил, и лучше бы после этого банкета больше и не пробовал, поскольку ничего, даже отдалённо напоминающего тот волшебный букет, уже ему не попадалось, даже в хвалёном ресторане «Прага» на «Новом Арбате», где в расцвет Хрущёвского изобилия подавали настоящее Чешское «Бархатное». Увидел Валерка и невероятные, непостижимые разумом приёмы восточных единоборств, когда гостям из России крутили китайские фильмы под уморительные переводы изощрённых синхронистов. И несравнимый ни с каким другим на планете, цирк,
где цепкие и лёгкие, как непальские обезьяны, акробаты поднимались по вертикальным поверхностям без видимого напряжения, не используя при этом никаких приспособлений, кроме собственных конечностей, чего понять было уж совсем невозможно. Одним словом эти несколько дней буквально «потрясли мир» существовавший в голове юного строителя коммунизма, перевернули все представления о возможностях человека, как в физическом смысле, так и в морально-нравственном. Допустим эти бесконечные уличные лотки, заваленные экзотическим товаром, по какой-то таинственной причине стояли сами по себе, без видимого присутствия хозяев или сторожей, а при всём при том, никому из прохожих и в голову не приходило что-нибудь тайком схватить и не заплатив, навсегда исчезнуть в паутине переулков. Сам Циндао светился идеальной чистотой и педантичным аккуратизмом. Если где-нибудь, что-нибудь отвалилась штукатурка, или брошенный окурок – ни Боже мой! Машин почти нет, только рикши и велосипеды. Везде урны, везде всё сложено, всё тщательно завёрнуто и накрыто. И все, как один, представители всех чинов и рангов, всех сословий и обоих полов – одинаковые синие сатиновые брюки и такая же синяя блуза. Если бы тогда Валерке было известно понятие «клон», то несомненно он бы искренне поверил, что все эти люди - из одной пастеризованной пробирки.

Он ещё долго испытывал в душе странный купаж восхищения и жалости к этой  несомненно великой нации.

Каждому советскому воину выдали по несколько сотен Юаней – осторожных по размеру банкнот с изображением трудящегося класса, для покупки подарков.
Осуществилась ещё одна заветная мечта Афанасьича – кожаные перчатки. Дома, при тотальном дефиците и неимоверной дороговизне такая покупка была из разряда фантастики. Так что, благодаря своей китайской эпопее, Валерка чувствовал себя настоящим франтом ещё лет двадцать после «дембеля», пока изощрённое заамурское изделие  из велюра не пришло в полную неприглядность.
Наконец вокзал. Вагоны с занавесками на окнах. Как есть Рай. Ехали без остановки до самого Мугдена. Через сто пятьдесят километров – Пекин. Ну там и столица «Поднебесной» осталась за добротной обшивкой иностранного купе.

Дня через два Харбин. Там пересадка на Российские рельсы. Дня три не было локомотива – моряков водили по полурусскому городу строем в парк, в цирк.
Харбин – известный на всю планету приют подрасстрельных российских аристократов, избежавших несусветных пыток и изуверских казней ценой потери Родины. Харбин в Китае – что Бизерта в Тунисе – что Констанца в Румынии – что Салоники в Греции – последнее прибежище, обречённого на вымирание, Толстовского поколения чести, избранников царской присяги, словом город бездомных, лишённых своей земли и родного запаха, опустошённых и бессмысленных существ, живущих прошлым.

- Милая Рита, - пишет Валерка в эпистоле любимой жене, не задумываясь по наивности о тотальной перлюстрации войсковой почты: - мы гуляли по Харбину, скверы, очень много гуляющих, очень много Русских гуляющих.

Они нас увидели, моряков, и конечно стали расспрашивать про всё, и кто откуда. Вот кричат «Есть из Москвы?». Моряки мои показали на меня.
Ко мне подошла пара. Обоим лет по шестьдесят. По русски говорят уже не совсем чисто. Они говорят, мы жили в Москве, эмигрировали в восемнадцатом,
хотим узнать, какая сейчас Москва. Я говорю, спрашивайте конкретно про какую улицу или дом. Спросили про Большой Театр. Я рассказал, что перед призывом там был в сорок девятом – билетов не достать. Спросили про цирк на «Цветном бульваре», я тоже ответил. И спросили, как сейчас выглядит «Тверская». А я спрашиваю, а где такая «Тверская»? Ну это вот, где Белорусский вокзал в конце, и я понял, что они говорят про улицу Горького.
Рассказал, что её расширили, и они огорчились, как дети, узнавшие под бородой деда мороза учителя из музыкальной школы.

А правда, что храм Христа Спасителя взорвали? Я сказал – да. Там строится Дом Советов, а сейчас пока огорожено. И из всего разговора я почувствовал, какая у них тоска по России, как им всё хотелось узнать, через меня заглянуть хоть на несколько минут в тот, навсегда потерянный мир любимой земли, как тяжело жить в изгнании, как ошиблись эти люди, предав нашу Советскую Родину.

Отличник боевой и политической подготовки, убеждённый атеист, адепт коммунизма Валерий Афанасьевич Еремеичев, тайно крещённый в пятилетнем возрасте на Рыбинском огороде, долго гнал от себя не укладывающиеся в стройную схему советского патриотического воспитания истошные мысли об этих людях. Как странно – такие хорошие люди, такие умные чистые лица, такая любовь в глазах ко всему Русскому, почему же враги? Почему нужно было бежать от такой справедливой, впервые в мире истинно-прогрессивной власти трудового народа–созидателя. Мысли эти всё лезли и лезли в голову, и не спалось, ворочалось до самого утра, пока шла пересадка в Сан-Хэ.

Глубокой ночью почему-то, словно уголовный этап, не предназначенный для постороннего глаза, экипажи русской эскадры погрузили в спецсостав, вновь обрамлённый караульными вагонами молодых угрюмых автоматчиков с красными погонами, и отсюда же из Уссурийска без объяснений и торжественных словес вернули, в казалось бы такой уже далёкий, существующий только на карте полушарий, Владивосток. Ждали новый корабль, а как там будет? Новый борт, новый экипаж, новое начальство. Двое суток спали на вещах в каком-то пакгаузе. Слава Богу вещей – больше дома, выше крыши.

Если бы увольнялись по обычному – поехали бы как есть, что на теле, бушлат да тельняшка. А тут весь старшинский комплект на два года вперёд – шинель ненадёванная, четыре пары ботинок хромовых, два бушлата с иголочки, одеяла, простыни, зимние шапки меховые. Всё это потом верой и правдой служило Валерию аж до пятьдесят девятого года, притом не простым дешёвым гардеробчиком по бедности, а настоящим щёгольским «прикидом», наводящим зависть на сверстников мужского и щекотливую пытливость на представительниц женского пола. Во «Владике» к рейсовому эшелону прицепили пять вагонов с «запасниками», и по мере того, как сходили морячки по всей России, так и вагончики отцепляли. До Москвы добрался один полупустой вагон, из которого на мокрый асфальт платформы первого пути Ярославского вокзала и вышел с двумя брезентовыми вещмешками отставной главный планшетист центрального канала стрельбы эскадренного эсминца «Решительный» Валерий Афанасьевич.

От факта демобилизации, как ни странно, радости не чувствовалось совершенно. «рыбинка» встретила пустыми комнатами и пыльной запиской от Риты: - «Уехала на частную квартиру, извини, у твоих жить больше не могу. Приедешь – сам решай, то и выбирай, толи мать, толи жену. Адрес на обратной стороне.»
Юру брата только что месяц назад забрали в армию. Мать начала седеть и сутулиться, как-то присела в коленях, а сквозняки запущенного без мужской руки и женского глаза жилища обрели надменную наглость. В «красном» углу
гигантским вопросительным знаком зиял простой до неотвратимости инфинитив «Как жить и что делать?» В Москву кочегаром уже не прокатывало. А тут сосед ханыга после дембельских «полян» на пьяную слезу разгорелся:
- Ты же, Валера, снайпер, блин, ты же кем там на флоте, блин, оттягивался?
Ты же Е-е-електрик на ПУАЗО. Это же наша продукция, понимаешь, блин?
У меня же начальник цеха – вот он где – в запасном кармане! Нам такие пацаны, как ты, Валера,-…Завтра, завтра, я зуб даю, давай выпьем!
Смехом ли нет, но назавтра и правда, после смены забежав за законным похмелом, Слава Авдонин всерьёз затребовал документы:
- Какие там у тебя есть по поводу твоей морской специальности? Давай рожай, тюленина, завтра с утра к Каравашкову, я договорился.
Каравашков пытливо изучил неприхотливое «порт-фолио» и деловито заинтересованным тоном приветливо оглядывая Валерия произнёс:
- Да, мы как раз такие приборы собираем, нам такой готовый специалист – как ложка к трапезе.
На следующий день после тривиальной процедуры собеседования Валерий Афанасьевич получил направление в отдел кадров на должность настройщика.
Высокий разряд пока не дали, но положили в месяц 800 рублей, что конечно же очень даже устраивало отставного моряка. По «бегунку» Валерка всю «медицину» прошёл на отлично, да вот уж такая досада: для тех, кто работает с металлом в точных приборах был предусмотрен тест «на потливость». Ничего вроде бы страшного: положи руки на сюда, положи руки на туда. Придавили ладони какими-то мешками с песком, сверху кирпич. И вот бежит этот Славка Алдонин с осточертелыми глазами из лаборатории:
- Ты чё накосоёбил, електрик, блин? Это же главный тест! Пот ржавчину провоцирует! А ты без шоколадки сдавать попёрся!
Короче, от ворот – поворот. И никакой перспективы в сторону Приборов Управления Артиллерийским Зенитным Огнём – полное ПУАЗО одним словом.
- Да, не прошёл ты «потливость», - с лёгким упрёком в интонации констатировал Каравашков: - Ну ладно, если до нового года продержишься без работы, будет новый заказ запускаться, возьму слесарем-сборщиком.

У Валерки сердце зашлось от неожиданной «везухи». Сосед Володька Барулин слесарем-сборщиком работал – так он недавно за один месяц получил шесть тысяч и ездил на тут же с радости купленном «Москвиче», что для закопчённого фабричными гудками, барачно - беспросветного провинциального Загорска казалось научной фантастикой. «Москвич» этот был хоть и с деревянным верхом кузова, но выпускался в Москве с конвейера вывезенной по контрибуции технологической линии «Опеля» и сиял свежей краской на все улицы и переулки, как инопланетный космический корабль, случайно завернувший в непроходимые сельвы аборигенов, стоящих на ранних ступенях развития, спросить дорогу до «Проксимы Центавра».
Одурев от предстоящего счастья и безграничных возможностей, Валерка подписал все свои согласия и с бодрой ловкостью восторженного «юнкера» ринулся в процесс освоения гражданской специальности.

Шла уже последняя декада декабря. Месяц календаря был солнечным, месяц неба полным и круглым, морозные ночи нещадно царапали ноздри оргазмом большой безоблачной жизни, в розоватом тумане уже поднимающей своё всеобъемлющее либидо над высохшими сугробами чёрного горизонта.
Прикреплённый наставник, давший задание собрать серию потенциометров, уже через несколько дней не без поднятых от удивления бровей заметил:
- Так ты, мил дружок, и в чертежах разбираешься? Тебе в учениках то сидеть – только жопу отращивать. Нельзя тебе – азарт разбазаришь – на рюмку ляжешь – скуксишься смолоду. Давай-ка ты прямо с нового года да на новый заказ и садись всей задницей. Со мной на пару и запустимся. Потенциометры нового поколения, уже без механики, учти, дело серьёзное. И чтобы безо всяких там синдромов выходного дня. Учую запах – сразу сдам начальству.
Сказано было для проформы, на всякий случай. Всем было известно, что новый стажёр – «капли в рот не берёт» семьянин, образцовый член Парии и грамотно-подкованный потенциальный обладатель заводского переходящего знамени социалистического труда.
Первые десять изделий собирали почти «наощупь», тщательно осваивая каждую из модификаций, а уж потом после проверки и скурпулёзной аттестации нескольких комиссий запускали в серию. Валерий Афанасьевич неожиданно для себя получил статус руководящего работника. Ему доверили бригаду из шести человек, и за первые же две недели на пресловутом «шестом заказе» он заработал семьсот рублей.
Молодая супруга была вне себя от радости, и на такой вот благостной ноте жизненного оптимизма  и уверенности в завтрашнем дне заговорила о Загорской прописке. В то время молодая семья снимала шестиметровую комнату на Западном посёлке. Туда же и прописали бывшую Москвичку.

Рита устроилась кастеляншей в дом слепо-глухих, что на горе за стадионом «Спартак». Маленькую Наташку устроили на «круглосутку». Так что семейное трио собиралось в полный состав лишь по большим, как правило, Советским Государственным праздникам, к чему добрые хозяева квартиры относились весьма доброжелательно, но тем не менее никогда не забывали аккуратно напоминать о двухсот пятидесяти законных рубликах квартирной платы в конце каждого месяца. Триста ещё рублей уходило на Наташин интернат, итого – вся Ритина зарплата. Так что кормильцем семейства, безусловным и признанным, являлся молодой отец и муж, вследствие чего небезосновательно считавший себя непререкаемым и вожделённым вождём ячейки общества.

Валерий Афанасьевич работал на правительственном заказе, на постоянном дефиците, что разумеется привносило в классический жанр обусловленных буден крупные мазки супрематизма поп-арта и другой занимательной фигуративной живописи. Так вот можно было целый день просидеть без «комплектующих», а к одиннадцати вечера приходит «дефицит» - и всей бригадой на «сверхурочные».

А пуще хуже, когда после полуторасменного ожидания говорят, что ничего уже не будет, и дорога со Скобянки до Западного по полуметровым снежным заносам пешком в темноте, поскольку нет фонарей и автобусных маршрутов, впрочем, как и самих автобусов в кромешном Загорске, занимает до около трёх часов. Так, прильнув к каменной от холода подушке, ещё и глаза не прикроешь, а уже за окном «ту-ту» дежурная машина – собирают по адресам рабочих – детали привезли, и значит к утру уже нужно передать собранный прибор на следующий этап доработки.

За несколько лет такой жизни - про выходные дни уже забыли, как они выглядят. А если уж и случится такое чудо – то на весь день в Москву за продуктами. Электричка – задаром: рубль туда – рубль обратно, и только Рита всегда возвращаясь, старательно весь путь смотрела в чёрное непроницаемое стекло вагона, деликатно скрывая от мужа слезоточивую тоску по покинутой столице, где трамвайные всполохи на перекрёстках, нити мерцающих гирлянд в витринах, надменно гудящие автомобили и на прилавках «гастрономов» чёрная-пречёрная икра, эстонские сыры, колбаса четырёх сортов и шипучее вино из неведомой Советской провинции «Шампань» с одноимённым названием.

С началом пятьдесят седьмого из армии вернулся брат Юрка, и вместе с радостью встречи перед семейством во всей своей неприглядности предстал извечный квартирный вопрос.
Рае Минашкиной по той поре исполнилось двадцать пять лет. Она только что «вылетела» со второго курса Всесоюзного Заочного Машиностроительного Института из-за трёх месяцев больницы, куда она попала в результате очередной вспышки ревматической болезни сердца, вызванной хроническим недоеданием. Это было началом её самостоятельной жизни. Незадолго до этого Рая ушла из дома тётки Марфы, где она жила за прислугу и отдавала зарплату за то, что питается вместе с хозяевами. На пару с такой же горемыкой-деревенщиной, девушкой Лидой они сняли «угол» за сто рублей в месяц в обшарпанном бараке Скобяного посёлка подмосковного города Загорска. И хотя четвёртый разряд контролёра ОТК обеспечивал девушке приличный заработок, денег всё равно не хватало, а помощи из деревни ждать не приходилось. Там под Рязанью, в далёкой деревне Власьево о двадцати с небольшим домах со скудными хозяйствами и поредевшими за войну скотными дворами, оставались отец Семён и мать Анна. В Совхозе почти ничего не платили. А ведь, когда в тридцать восьмом, спасаясь от лютой нищеты, семья Минашкиных переехала поближе к центру губернии и купила в жирующей деревне пусть и старый-престарый разваленный сруб на дубовом фундаменте, жизнь началась почти сказочная.
Отец фамилии работал «на все руки», а особенно с лошадьми ладил, и уже в первый год на «трудодни» получили изобилие разнообразных пищеобразующих компенсаций: зерно и несколько мешков яблок и несколько мешков груш, репы, свеклы. Моркови видимо-невидимо.  Тут и жить бы поживать, но началась война, и на соломенную кровлю Минашкинской избы непосильным давящим гнётом опустились тучи смертоносного сражения добра и зла середины ХХ века.

Сама же Рая родилась в мае тридцать второго, числа двадцать третьего в закинутой на край вселенной деревне Кидусово, по кощунственной иронии судьбы входившей в то время почему-то в Московскую область. Симбиоз нищенских крестьянских судеб располагался на бесплодном клочке заболоченных до основания земель, и обитатели проклятых окрестностей жили тем, что жгли по лесам древесный уголь и зимой, когда возникал природной волей санный путь до Рязани, возили топливо в недотапливаемый губернский центр. Семён Минашкин хоть и выходил родом из простой крестьянской избёнки, но после «Первой мировой», прославившись молодыми гвардейскими успехами и пускай одним, зато самым настоящим «Георгием» на парусиновом нагруднике гимнастёрки, уважаемо взял в жёны дочь местного «кулака» Дениса. По всему конечно, тот за «безлошадника» не отдал бы Анечку, да видно любовь спросила. Видели деревенские, как горели глаза Нюркины, когда проходил по усадьбе молодой «унтер» с зажатой в весёлой ухмылке белоснежной гильзой трофейной папиросы «Герцеговина Флор». Семён отказа на предложение не ждал, и в ожиданиях обманут не был.
Нюру, первую красавицу Кидусова он приметил ещё до войны, подглядывая в сумерках полоскающих бельё деревенских девок, опрометчиво подоткнувших цветистые сатиновые подолы, дабы уберечь их от влаги речной закатной рубиновой волны, и тем самым открывая пытливому взгляду целомудренную чистоту, не знающих загара молочных, девических, до прозрачности тонких бёдер. И была у них любовь такая же тонкая и прозрачная целых шесть месяцев, пока следуя диким законам тогдашнего крестьянского быта, любящий муж не измолотил до полусмерти свою суженую за невовремя разогретый обед. Так вот раз и навсегда поруганную нежность ядовитой железой вытеснила из сердца Анны Денисовны жёсткая, как хвощ и пресная, как ботва, до самых косточек обида. О разводах тогда и говорить было нечего, так что в любви ли, нет ли, но в двадцать первом дал им Бог мальчика Васю. В самый голод, в самый тиф, когда полдеревни вымерло. Потом ещё родился Саша и тоже прижился на Белом свете, не в пример двум последующим братикам, умершим во младенчестве.
В двадцать девятом по Всесоюзному призыву решили бежать на Урал, и казалось бы больших благодатей во сне приснится.
- Не могу я больше, - в очередной раз просопела Анна.
- Чего не могу-то? Чего не могу? – в очередном раздражении взвился из за стола с поздней окрошкой Семён, - Чего не могу? Жить без забот, без хлопот? Лепёшки белые жрать, да масло и мёд на них намазывать?
- Не могу я без Родины, не могу! Тоска у меня. Чужие мы здесь. Хоть ты конечно теперь – целый начальник милиции, и Ваня у нас тут народился, и еды навалом, а только Богом тебя прошу, давай вернёмся, не могу я здесь. Изведусь я, увидишь. Уж лучше с голоду пухнуть, а родные тропиночки топтать.

Вернулись опять в Кидусово. С годовалым Ванечкой, зачатым и рождённым под угрюмым небом Урала, что возможно и определило всю дальнейшую судьбинушку бесхитростного, как гриб на опушке, и злосчастного, как известный дурачок из фольклора, Минашкина Ивана Семёныча. В беспросветном селе народилась сначала Раечка, а спустя семь лет, уже во Власьевской, только что купленной развалюхе, явила себя на свет ещё одна девочка, с измальства очень тихая и ласковая ко всему окружающему, Валентина.

Скоро как-то сразу началась война, и недолгое, как обычно, крестьянское счастье оборвалось. Так едва подоспевшее яблоко обрывается рукой полуграмотного ефрейтора, возомнившего себя эпицентрической осью планеты, не успев зарумяниться и накопить нектарную сочность.
Настала Война. В первый ли, во второй ли день забрали Семёна. Сын Василий в то время находился на срочной службе – его разумеется тут же на «передовую». Александр был механизатором, и по законам военного времени являлся «бронированным» специалистом, но ввиду чудовищных потерь Красной Армии в битве за Москву, солдаты стали нужнее механизаторов, и Сашеньку призвали в офицерское училище, чему молодой красавец был разумеется несказанно рад. После ускоренного, как положено, выпуска Александр Минашкин с двумя «кубарями» в петлицах снялся в дорогущем фотоателье на последний свой портрет с надписью на реверсе «младший лейтенант Минашкин», отослал его матери, и в феврале сорок третьего геройски погиб в кровопролитном сражении под Курском, заранее на всякий случай написав с десяток многословных, пропитанных дымом блиндажной «буржуйки» писем, которые ещё долго, потом, уже после значительной «похоронки», шли и шли во Власьево с обстоятельными приветами членам семьи и каждому отдалённому родственнику чуть не до конца сорок четвёртого.

На старшего сына Василия и мужа Семёна ещё до этого Анна Денисовна получила одно за другим официально-сухие почтовые сообщения «Пропал без вести», и весну встретила полностью парализованной.

На нервной почве отказало сердце, и всё – несгибаемая русская женщина выключилась, как лишённая электропитания импортная молотилка на совхозном элеваторе. За старшего оставался тринадцатилетний Иван Семёнович, до конца войны работавший в совхозе наравне со взрослыми мужиками, ненавидевшими низкорослого и выносливого, как калмыцкая лошадь подростка, за неимоверную физическую силу и вечно ставившуюся им в пример нескончаемую трудоспособность.

- Вот чёрт корявый, от горшка – полвершка, а пашет, что детина саженный. И откуда жила такая?
Всем Ванюшкиным организмом руководила тогда единственная стальная всесильная пружина, одна всёподчиняющая мысль: не дать помереть с голода двум неосмысленным сестричкам и лежащей пластом матери. В то же время весь домашний недюженный бабий труд пудовой тяжестью опустился на тонюсенькие ключицы десятилетней Раи.
Помимо готовки - стирки, нужно было вскопать вручную двадцать соток огорода, посадить картошку, капусту, свеклу. Корову выпасти, надоить три раза в день, а жили только «Звёздочкой». Пятно такое между рогов, оттого и прозвали кормилицу. Ещё хорошо, что перед самой войной, сами не зная зачем, поменяли трёх здоровенных овец на трогательную, улыбчивую тёлочку, а то бы и свету не взвидели вовсе. Помимо всего прочего в деревне нужно было сдавать для фронта масло сливочное, яйца и овечьи шкуры. Всё-таки как бы мир – а где то ещё хуже. Круглый год за дровами. Иначе зимой - верная смерть от холода.
А с лесом всё запрещено. Однажды вот совсем с рук сбились собирать сучки да валежник.
- Ну хватит, Райка! Нету сил моих больше! Давай-ка я дубков нарублю, а ты пока поглядывай, - говорит Иван сестрице.

Привезли домой сокровище, а утром лесник пеньки то увидал, да по следу по свежему  прямиком к Минашкиным:
- Ну что, хозяева, обыск делать будем. Подсудное дело, вашу мать. Диверсия, блядь!
На счастье, всё с вечера понявшая елепередвигающаяся мать, перепилила дубки и в грибных корзинах спрятала на чердаке под опилками, а то бы и Ваньке -тюрьма и Райке - колония. Опять же в школу пора девочке, а идти то не в чем.
Ну просто в школу идти не в чем. Нет одежды такой у девочки. И взять негде.
И сшить не из чего. Так пропал один год.
В сорок пятом всё вдрызг повысхло. Весь урожай. И даже ягоды. Корм для скотины можно было заготовить, только скосив болотные травы.
- А что вы предлагаете? – орал одноногий после Сталинграда председатель, - Зимой скот падёт без кормов, а весной и сами загнёмся. Да, тяжело в болотине, и холодно, да…, - и махнув рукой от окончательной потери аргументов отворачивался, скрывая подоспевшую капельку на обугленном срезе скулы и предательское дребезжание в голосовых связках.
Но взрослые покосили, какими силами умудрясь неведомо. Теперь кому-то собирать и высушивать. Тут уж подростки будьте добреньки. Ну и Рая в ряду в самом первом. Короче тогда вот и подхватила девочка ревматизм самой что нинаесть высшей пробы. Тело её, до этого тростиночного вида, раздулось до бочкообразной формы, руки перестали сгибаться в локтях, а ноги в коленях – даже мать от ужаса воспряла со своих пролежней и до того взвыла, что содрогнулось сердце самого Власьева. И даже нашли телегу и довезли-таки Райку до больницы Букринской. Село это было вместилищем самых прогрессивных замыслов окрестного люда и являло из себя видимую иллюстрацию победы свободного социалистического труда над безнадёжностью жалких попыток «Запада» заманить трудящиеся массы в ловушку лживого благосостояния. Образцовое село Букрино содержало в себе наилучшие блага цивилизации: школу, клуб отдыха и медицинское учреждение.

Рая встала на ноги только в ноябре и в школу естественно опять не попала.
В конце сорок шестого с неба комом рассыпчатого снега на Минашкиных свалилось огромное нежданное счастье – вернулся Семён. Оказывается, он был в плену. И почти тут же появляется Василий. После концентрационного лагеря он ещё целый год оставался в Австрии, где его освободили американцы.

Василий Семёныч привёз из фашистского полона необъятные вороха заграничных, наидефицитнейших тряпок, дорогущие отрезы и целый ненадёванный, первейшего европейского качества, костюм. Всё это богатство тотчас распродали по домам разинутых ртов соседей, что позволило почти наново перебрать дохлую избёнку и хоть как-то вздохнуть после безисходности.
Отец конечно от жутких бараков Освенцима былой силой и удалью не светился, а пуще того смотрел перед собой как-то опустошённо и без вызова судьбе, что было для него несвойственно. К тому же голодный сорок седьмой добавил в список недугов тяжёлую неизлечимую язвенную болезнь.

Когда Валентина пошла в первый класс, Рая уже доучивалась в Ромаданово,
где была единственная на округу «десятилетка». Радужной перспективой сиял Рязанский мединститут, куда по родственному блату уже договорилась школьная подружка. Но когда обрисовались некие неизбежно-сопутствующие
образовательному процессу данной специфики детали, типа препарирования лягушек и перманентного посещения анатомического театра, Раиса Семёновна с неподдельным паническим ужасом в голосе озвучила категорическое «Нет».

На семейном совете пришли к единогласному выводу: «Надо ехать в Загорск, к отцовым тёткам». Тем более, что одна из них Марфа, и сама давно предлагала.
И вот, как говорил тогда модный поэт Виктор Боков, «на горячей груди паровоза Рая приехала из колхоза» в пасмурный, насмерть заколоченный фабричными гудками, словно ржавыми гвоздями, Загорск, весенний и озабоченный. Муж тётки Марфы был не кто-нибудь, а ажно главный экономист чуть ли не градообразующего, знаменитого на всю страну кирпичного завода. Он то и устроил юную племянницу в один из «горячих» цехов. Да по доброте, исконно живущей в каждом русском крестьянине, ещё и сделал ей городскую прописку.

Жаль, что после трёх месяцев адской работы, с приобретённым ревматическим пороком сердца Раечка еле успела лишиться доходного места, абы сохранить собственную жизнь. Хвала судьбе или Всевышнему, нашлась вакансия на «Скобянке». А когда выяснилось, что у девушки «десять классов», так подыскалось уже не что-нибудь, а должность на линейке Отдела Технического Контроля в 21-м цехе, что уже соответствовало элитному кадровому составу
стратегического оборонного предприятия. В общем у Раи начался Рай.

Четвёртого октября пятьдесят седьмого года торжествовала страна победившая Канта, Фрейда, Розанова и Леонтьева своим материалистическим реализмом. В истории человечества была открыта первая страница освоения внеземелья. И первую строчку на этой странице написал лучший в мире СОЮЗ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК, государственный строй которого
неизбежно гарантировал самое быстрое развитие науки и, как следствие актуальное до неприличия внедрение в производство непререкаемых по уникальности технологических решений. На орбиту «Земли» советский народ, под руководством разумеется товарища Хрущёва, вывел первый искусственный спутник-сателлит, что собственно и представило собой лобовой аргумент в пользу  выбранного Великим Лениным «другого пути», и следовательно повергло в прах все диссидентские поползновения на убогих квадратных метрах панельных московских кухонок, кощунственно порочащих картину всеобщего счастья и веры в завтрашний день прогрессивного советского общества, а также, вопреки фактам реалий, противопоставляющих ей безнравственное зыбкое благополучие меркантильных, загнивающих олигархов и путан Запада.
В едином порыве со всеми дружескими народами необъятной Советской державы на Красногорскую площадь города Загорска под вечер выплеснулась волна застигнутых общим восторгом строителей коммунизма. В общей толпе, задрав пытливые взгляды в небесную пропасть, теснились пожилые, уцелевшие в Сталинских мясорубках родовые дворяне, пролетарии всех мастей, молодые карманники, почуявшие запах безопасного промысла, трепещущие от момента девицы из профтехучилищ и все остальные представители многочисленных профессий, возрастов и увлечений. Райка с подружками из двадцать первого цеха  кричала громче всех:
- Ну где же, где же? Я не вижу!
- Да вот же, прямо над Пятницкой башней, - уставившись также в просторы галактики, показал ей вытянутым жестом молодой лопоухий мужчина в чёрном бушлате, - вот же, смотрите, девушка. Все звёзды на месте, а эта перемещается. Летит, видите? Это и есть наш спутник. Он совсем маленький, но поскольку близко к Земле, свет отражаемый им от солнца, делает его похожим на одну из звёзд. Да вот же он, смотрите!
Валерка наконец взглянул на непонятливую незнакомку:
- Кстати, скоро запустят такой же корабль с человеком на борту. А я дома на свой приёмник могу даже слышать сигналы от этого спутника – такой писк раз в четыре секунды, чаще нельзя – аккумуляторы сядут.
Райка мельком взглянула и ехидно отмахнувшись показала, что не верит, а взволнованная толпа тут же разнесла их в разные стороны направлений.
Валерка был усталый, как чёрт после пакгауза, где он подрабатывал после завода. Как никак, десять тонн за вечер протащил на плечиках. И шёл домой с невольной улыбкой на губах, предусматривая маленькие Наташины ручонки, которые бросятся ему на шею. О худенькой, глазастой девушке из толпы он ни разу не вспомнил.
Зато вспомнил он об отчаянной тоске Риты, смертельно уставшей от безысходной проголоди и доставшей до печёнок жилищной маеты.

Полгода уже как они переехали жить в дом на «Рыбинке» с целью скопить денег на ремонт. Родовое жилище к тому времени превратилось в окончательную руину. Крыша повисла на печной трубе, всё, что подвержено процессу гниения – наглядно подтвердило в себе этот процесс. Щели, по всем швам ветер, топи не топи – всё худое. На двадцати пяти метрах – Валерка, Рита, Наташа малая, бабка, мать Катерина, Юра, плюс ещё две девочки-жилички для финансового прибытка.

Рита устроилась работать в девятый цех на «Скобянку», у неё появились новые подруги с «крепкими» мужьями и отдельными квартирами. Там у них горячая вода льётся прямо из под крана, и центральное паровое отопление. Вот и приглашают бывало красивую и дерзкую в общении Маргариту на день рождения там или Государственный праздник, а ей и в горле комок. Рита вошла в тело, по Московски умело умела одеваться, и всё чаще стала замечать на себе недвусмысленные взгляды успешных мужчин.

- Валер, знаешь, тут мне Таиска с Валькой всё твердят, что ты - мне не пара.
Не видный, не богатый. Хорошо бы тебе добиться квартиру от завода. Шёл бы ты в мастера!
- Не могу я на «собачей» должности. Это же надо совесть из себя выжечь, чтобы на людей клыками лязгать. Не могу я, извини.
- А жену одеть прилично ты можешь? А санузел нормальный жене обеспечить можешь, мне же, извини, подмыться негде.
Мать Катерина купила пятьдесят штук утят и стала искать бригаду плотников. Утята были нужны, чтобы кормить этих плотников, пока они будут работать. Летом пятьдесят восьмого наконец нарисовалась компания шаромыжников- забулдыжников, остро предъявившая тему:
- Мы вам ставим сруб из вашего леса, кормите нас обедом раз в сутки, за всё – пятнадцать тысяч!
А накопленных тысяч было семь всего-то. Где остальные брать?
- Остальные пускай на меня! – мужественно заявил Валерий, - У меня же справка есть, что я – застройщик. Под эту справку ссуду дают, как раз семь тысяч.
Вот собрали таки деньжищи и строителей пренебрежительных. Вытащили из дома все - все вещи, благо погода стояла легкомысленная. И стали жить в огороде под открытым небом. Рита сразу же в безапелляционном тоне заявила о переезде к одной из подруг, которая якобы уже давно пригласила их с Наташенькой на время строительных катаклизмов, и ушла.
Стройка на три недели обратилась в мучительную и тупую, как зубная киста пытку. Когда разобрали дом, выяснилось, что брёвен, выписанных в Академии Фрунзе, где Катерина работала уборщицей, катастрофически не хватает.
Юра с Валерой каждый день после завода таскались по городу, высматривая у кого напротив дома может лежат случайные древесные полуфабрикаты, и сглатывая сопли унижения озвучивали на всю улицу:
- Не продадите ли?
- Самим нужно! Пошли на Хуй!
А мало того, что брёвнушки купить надо, их же ещё и привезти на «Рыбинку».
Нанимали каких-то лошадей окрестных, попутные тележки, пьяных гужевиков, наглых огромных извозчиков. Но в итоге набрали, и сруб встал.

И бригада пьяная ушла. А крыша старая осталась. И печка, потерявшая функциональные качества в результате радикального рвения реконструкторов.

Что ж тут? Засучили братья Еремеичевы рукава, и принялись за работу.
Вкопали угловые столбы под фундамент сруба, опустили на него стропила, получили по справке чудодейственной силы сорок листов шифера, и стали сами без опыта и сноровки шить кровлю. Изматерились, измотались до нельзя, изошлись в усталости, но справились. А конопатить? А окна? Хоть вой!
Незнамо каким образом нашёлся вдруг человечек – дескать окна свяжет – только кормите. И вправду оказался человек божий. Всё наладил, пол настелил, а за еду и потолок уже организовал в лучшем образе. И ведь ноябрь уже на дворах Загорских, морозы вот-вот, так и печку и сложил пусть простую, но греет. Рамы вставил, застеклил. Вот уж чудо-мужичок. И спиртного в рот не берёт. И денег не просит, только пищу насущную. Как появился, так  пропал, будто во сне привиделся. А дом то состоялся, как есть. Валерка подключил по корабельному разряду электрические всякие коммуникации, осуществил грамотную проводку, подключил свет, навострил счётчик – одним словом обеспечил таки жизнепроживание. Не учёл Валерка одной малюсенькой детали, мизерного ньюанса в своём семейном благоустройстве: потухла свечка, рассосались любовные преткновения с Ритой, а с ними ушли из семьи и радость и тепло общения и искренность ночных отношений и правда мимолётных свиданий.
Валерка с Маргаритой уже давно встречались только на заводе, пересекаясь в обеденный перерыв на минуту, будто невзначай мимолётом познакомленные на пьяной «малине» одноразовые поборники похоти. Рита исступлённо прятала взгляд в густо-закрашенных ресницах и срочно торопилась по вызову. Какая-то фальшь точилась из её неестественного поведения, но Валерка не верил, всё не верил, не верил, сколько мог. И знал Валерка этого начальника четвёртого цеха, этого Ларского, и знал, что две дочери его – ровесницы Риты, и всё гнал и гнал от себя неизбежную неотвратимую весть. Она ещё сама Маргарита, как то сказала, пряча похотливое вожделение за скаредность смысловых выражений:
- Тут меня начальник цеха вызывал, говорит, я ему нравлюсь. Как то прям в кабинете у себя стал спрашивать про моё семейное положение и вообще, мол, в каких магазинах я одеваюсь и нет ли проблем с выбором трусиков.
Валерка, ждавший разговора в тематике назревающего скандала, и всеми силами оттягивающий начало разрыва своей сердечной аорты, в очередной раз смолчал и маскируя рыдания под храп, кинулся в каменную сухую подушку.

Ни для кого в семействе Еремеичевых, и даже всей «Рыбинки» не было секретом, что Рита приходит домой задолго после «отбоя».
Уже декабрь, и по неизвестной случайной оказии занесло Валерку к Елизавете Васильевне, той, что долгое время сдавала им с Ритой комнату на Западном посёлке. Разговорились-разоткровенничались «за жизнь», разбалакались.

Валерка, дескать Рита приходит очень поздно, то протоколы срочные, то ещё чего, Васильевна тут и скажи:
- Да мальчик ты мой милый, неужели ты не понял до сих пор, Рита твоя давно живёт с Ларским, как женщина.
Был уже вечер, темень зимняя, непроглядь. И на сердце такая же чернота.
Как уж он шёл через город, в засугробленных улицах, как уж переходил через переезд, всё в памяти стёрлось. А Рита вдруг дома, как ни в чём не бывало, весёлая до приветливости. Валерка спросил на автомате:
- Откуда в таком прекрасном настроении?
- Да вот у Елизаветы Васильевны засиделись, косточки мыли знакомым, тебе привет большой!
Валерка не стал закусывать губы и рвать на груди тельняшку, а только прочно и увесисто для себя решил, что семейное такое положение надо в корне пересматривать. Легли спать, как обычно, и Рита даже пыталась тесновато прижаться или обнять, но вдруг полушёпотом заговорила:
- Знаешь? Не спишь? У меня вот знакомые, пара такая шикарная. И все им завидовали. Живут же люди. Не дерутся - не ругаются. А вот вчера они-они на развод подали.
Валерка ответил не сразу, поэтому уже спокойно, без эмоций, взяв себя в руки:
- Да, вот так бывает. Мы ведь тоже с тобой не дрались и не ругались, а вот берём теперь и разводимся.

Какое-то время длился взрыв молчания, потом женщина начала сдавленно плакать, не от горя конечно, а от самой необратимости жизни, оттого, что ушла любовь, что измена открылась, и оттого, что теперь её мужу очень больно, оттого, что впереди – мучительные процессуальные бракоразводные передрязги, оттого, что дальше – неизвестность и клеймо гулящей женщины. Так дошло совсем уж до истерики и спазматических завываний. Вскочила мать, заревела Наташа.
Валерка зверски оделся и ушёл в утро. Рита ещё - догоняя во дворе, как безумная, босиком по наледи, без осмысленных фраз на шею:
- Я не знаю, не знаю, прости, прости!
Валерка скрепясь развёл её руки:
- Домой иди, тебе ещё дочь нашу растить.
До света ходил по улицам, вот-вот уже воздух пронзят беспощадные заводские гудки со всех околотков пролетарского городка, а с горы «Маковец» донесутся шесть ударов пусть и кастрированного в тридцатом, но всё ещё волшебствующего колокольного оркестра. Валерка измотал себя в сугробных омутах, остыл, вернулся, разделся, лёг. Рита молчала дрожащей спиной. Валерка упорно бросался в сновидения, но из этого так ничего и не вышло. Обычный человек никогда не спит при разрыве сердца.

В январе Рита присмотрела комнату, собрала вещи и ничего не понимающую Наташу, Юрка нашёл на вокзале извозчика, и наступило опустошительное «ничего». Не стало любимой обожаемой женщины, восхитительного божества дочери, семейной умиротворённости и такой необходимой любому человеку, спрятанной под самым сердцем, глупой и естественной мысли о непрерывности счастья.

От счастья осталось лишь дешёвое бобриковое пальто, ботиночки-корочки и семь тысяч долга за ремонт дома. Ну конечно ещё свадебный костюм за четыреста рублей, который Валерка по понятным причинам поклялся больше никогда не надевать. В отчаянном «пропади всё пропадом» эгоцентризме Валерий Афанасьевич на последние деньги купил шикарную фотокамеру имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, в торговом брэнде именуемую просто «ФЭД», и сам того не предполагая, таким образом определил судьбу не только собственную, но и собственно собственного сына.

Новый муж Риты был давно «заслуженным» и почти респектабельным.
Бывший целый «нарком», за пьянку сосланный в начальники цеха но все-таки оборонного предприятия, в несколько месяцев вывел подотчётное производственное отделение в статус неизменного обладателя пылающего переходящего знамени социалистического соревнования, а тут и в Балашихе открылся новый завод по производству баллистических ракет, где срочно понадобился замдиректора, так что Валеркины женщины вообще убрались из  задрипанного Загорска, поближе к столичному снобизму и упакованным витринам Московских универсамов.
- Ну, Валерий Афанасьич, где новую жену брать будешь?, - саркастически вздыхая и горчично охая, сетовала Катерина, - Ведь тебе уж тридцать. Невесты все твои пристроены, а если и не пристроены, то поистаскались по рукам да кабинетам. А пустоту личной жизни к пазуху не приткнёшь, мыкать такое дело непросто. Сопьёшься весь.
- Нет, мама, не сопьюсь.
Хотя всё к тому. Вот, как премия – вся бригада к Валерке, холостяк же, сам Бог велел. Водки с запасом, чтобы больше не бегать, а после шестого стакана:
- А чё мы одни то? Надо тёлочек подлечить.
На участке тогда работала одна безотказная, литром не завалишь.
- Галь, пойдёшь премию пропивать?
- Куда ещё?
- Да к Еремеичеву, он холостой, приветливый.
- А патефон будет?
- Да будет, Галя, будет! И патефон и пластинки. А потом, сама же знаешь, Валерка наш складнее патефона. У него баян персональный имеется и репертуарчик всесторонний.
Галюне и в радость. Пышнотелая и добрая, как все некрасивые молодые женщины, Галя как-то сразу понравилась и матери, но скучающий от простоты Валерий хотел совсем иного.
- Галина, я купил билеты в театр.
- Да ты с дуба рухнул? В чём я туда явлюся? Я же сроду в таких райских «кучах» не сиживала.
- Да ты пошукай у подружек, небось найдётся какой-нибудь «боа пушистый на плечо», или хотя бы «малиновый берет».
Но Галя конечно «Онегина» не читала и секретов появления в «свете» не мыслила. При всём при том Галюшка к своим годам не была обделена вполне полноценным опытом любовных изощрений, в чём Валерка к собственной нерадости убедился как-то раз после ночной смены, на спор перед девчонками
вызвавшись на засосный поцелуй.
- Тебя, Валер, жена то бросила, видно целоваться не мастак.
- Да, сейчас посмотрим. Ну ко Галя, покажем класс неумудрённым девушкам.
- Ой, Валера, поучи нас, поучи. А мы посмотрим, глядишь и научимся.
В марте пятьдесят девятого года, как в то время было положено, в газете «Вперёд» был опубликован позорный список «порвавших с семьёй». Во первых строках значилась искалеченная супружеская пара Валерий и Марфа Еремеичевы, с постыдным приговором в аппендиксе «осталась дочь Наташа».

Валерку ещё долго потом с беззлобным ехидством спрашивали мимолётные подружки:
- А где же Наташа то осталась? Ай в капусте не нашли? Или к бабушке с пирожками побежала?
Отец Наташи улыбался и ответно пытался поддерживать юмор, но мало кто ведал, что происходило в его «сатанах». Потом ещё так не просто всё – нужно было пройти через областное судебное заседание для получения окончательной резолюции.  В сентябре законные разведённые супруги без каких-либо скандальных перетрубаций мирно и почтительно простились. Валерка поехал в Загорск, а Рита пошла по магазинам, нужно было ещё купить баллончики к сифону – такому специальному газировальному агрегату, о котором Валерка в подробностях узнал ещё только десять лет спустя, но в состоятельных московских квартирах наличие сифона уже тогда считалось неотъемлемым атрибутом развитого советского благополучия.

Валерия скоро начали называть по отчеству, ибо он волею судьбы был обременён в наставники двадцати восьми выпускницам ремесленного училища номер 22, а было то им по шестнадцать-семнадцать лет на душу. Из этих «соплюх» Афанасьичу необходимо было вылепить высокопрофессиональных монтажниц оборонного завода государственного значения – головного предприятия отросли. Вобщем сдружились, и все проблемы «на ты».
16 октября Зинка Гольцева на свое двадцатидвухлетие пригласила Валерия,
Пусть будет для солидности и ничего не испортит.
- Голым при луне танцевать не будете?, - развязно-простительно процитировала Зинаида из недавно разрешённого и всеми взахлёб читаемого «Золотого телёнка».
- Танцевать голым мужчине очень неудобно, кастаньеты мешают, - в тон вульгарной фамильярности Зины прошутил свысока Валерий Афанасьевич:
- А вот инструментарий аккомпанимента и доступный вокализ гарантирую.
Зинка, беспечно рассчитывающая на ничего никого не обязывающее соучастие в молодёжной «тусе» великовозрастного мультиинструменталиста, разумеется никоим образам не подозревала, что своей наивной непосредственностью изобличает веление божественных сил, неумолимо приближающих друг к другу главных лиц биографической мелодрамы, как есть Валерия и Раисы.
Пришедший с малопривлекательным подарочным комплиментарием в виде недорогой и низкофешенебельной пудреницы, старожильный и допотопный для экстраюности Афанасьич, тем не менее никого глубоко-опытными примечаниями по поводу высокой нравственности, присущей от рождения каждому представителю сознательной советской молодёжи не лечил, и скоро всем понравился. Вечеринке соответствовали в основной сущности девочки родного четвёртого участка тридцатого цеха, и наставник этих самых взлягивающих персон воспринимал себя будто рыба в воде, если называть водой несусветный девчоночий космос, прыгающий до потолка под любой акустический всплеск.

Незрелые без допущенной дефлорации, и тоненькие без ещё не пережитой беременности, юные и чувственные практикантки тут же разыгрались в «бутылочку», и невинная эротика как ни странно вдруг оживила замерзшую вусмерть Валеркину «тайну душевных эссенциалий». Гуляли напрочь. Сначала до утра, потом до вечера, а там уж за всю родимую, пока не издохнем, или пока балкон не рухнет.
Пока пели и плясали было ещё достойно, потом, когда Афанасьич фривольно распечатал поппури исконно-русского, не совсем «залитованного», как тогда было принято, фольклора, состоящего в основном из реминисценций о различных видах полового акта и факультативно отправленных к небогатому по родам, но безграничному по оттенкам лексикону частушечных гениталиев, в захмелевшей от гормонального переизбытка, и безрасчётно отмеренного тонуса компании, «любым пределам был положен свой предел». И всё бы ничего, но в пылу всеобъемлющей фрустрации, Валерка так и оставил драгоценный инструмент музыкального сопровождения в злополучной «общаге», из чего через несколько дней и обострилась необходимость вернуться на «место увеселения».

Там в комнате, с книгой Толстого «Золотой ключик», сидела маленькая, русая до невозможности и спокойная до непроницательности, осторожная, как стрекоза, и гордая, как непойманная мышь, девушка.

Валерка невольно отметил явную неурожайность в области бюста, но в то же время стройную и аккуратную архитектонику самой фигуры, непридуманную врождённую изящность позы, лекальный изгиб поясницы, точёную слаженность ног. Не толстость, а будто манящую пухлость нетронутых искушённостью губ,
детский глуповатый румянец на щеках. Что-то очень знакомое сверкнуло в душе. Что-то связанное с большой радостью и всеобщим счастьем великого скопления людей. Почему-то Валерка даже не представился, хотя она смотрела вопросительно и тревожно, а тут же ушёл, так и не взяв баяна, забыв, зачем приходил, а где же, где я её видел?
- Как странно, - задумалась Рая, оставшись наедине со своими Мальвинами, - Будто кто-то родной, кто-то очень близкий и совсем незнакомый. Какой-то далёкий и почти невидимый, но необходимый, как спутник. Да, как спутник.

Рая дочитала до «потери ключа» и отключилась. Утром ей нужно было пропустить через испытательные стенды восемнадцать собранных сегодня Валеркиной командой приборов наведения «БАРСов» (Большой Артиллерийский Реактивный Снаряд), а потом ещё читать Есенина, останутся силы - читать Мандельштама (если принесёт Тамарка на одну ночь), но тогда уже читать, даже если не останутся силы.

Там же дальше, в другой раз, Валерка «застукал» комнату на сборе в киношный поход, и всё смотрел невольно на тонкую девушку, а как это всегда и бывает, чем больше не бросившаяся сразу красота открывается таким заманчивым и увлекательным волшебством, тем всё сильнее в неотвязчивости мысль: «Где же я её видел?»

Именем девушки оказался Рай. Не сказать, чтоб парадигма какая-нибудь, мол Ева – жизнь, а жизнь в раю – не Ева, но имя это библейского смысла, всё чаще каталось по Валеркиным губам паточным мякишем и наконец так пристало, будто имени другой женщины его губы произносить были не приучены, и приучены быть не могли. Понять неземную сущность встреченной инопланетянки Валерий силился изо всей искренности Веры в материалистической устройство Вселенной. И может, как раз поэтому, ничего понять не мог. Что-то казалось в ней не так. Не так, как у всех. Но что именно, осознать прямыми извилинами закоренелого трезвенника, альтруиста и облечённого «красной коркой» коммунистической партии атеиста, было так же сверхъестественно, как аборигену южной Америки осознать, что лошадь и сидящий на ней конкистадор – два совершенно разных человека.

Так или иначе, по некоему обоюдному молчаливому сговору, язык которого знают все влюблённые, Рая с Валерой на пару то ходят в кино, то в дом Офицеров на «Ферме», то сидя в общежитии прилежно изучают семейные фотографии, по закону Всемирного тяготения близких душ и общего понимания устройства Млечного пути, неизбежно всё глубже и глубже проникая друг в друга, как в результате диффузии, плотно прижатые металлические слитки, рано или поздно насмерть сливаются в одно целое.

Рая понравилась и Катерине, особенно после празднования её, Катерининого дня рождения, когда все вместе пошли в кино, утомившись застольем, и Рая вдруг взяла её под руку, а Валерка тогда же впервые задумался о непредсказуемости и бесконечной извилистости лабиринтов судьбы,
о странном хитросплетении ударов и даров, посылаемых жизнью.
- Как быстро меняются времена и обстоятельства, - умудрялся про себя Валерий Афанасьевич, - Вот уже под руку с моей мамой идёт другая, любимая мною женщина, как будто и не было до смерти обожаемой Риты. Почему я привязался к этой неброской болезненной девушке? Ведь уже и дня много, чтобы я не скучал. Хотя мы даже ещё ни разу не поцеловались.
В декабре пятьдесят девятого молодой активист неожиданно для себя попадает на лесопилку в подшефной деревне недалеко от села Константиново.
Да аж до самого Нового года по зову партии и по приказу сердца. Впятером брошены на спасение замерзающей от небывалых, как в сорок первом морозов,
так и нищей после войны, кое-где до сих пор с земляными полами в избах, вечной горемыки, русской деревни.

Но Валерку гнетёт предстоящая разлука с Раей. На холод и крестьянский «комфорт» он смотрел с привычным оптимизмом человека, пережившего гораздо более страшные испытания. Но расстояние: двенадцать вёрст до автобуса и сорок до Загорска. Пошёл прощаться. Рая выслушала скорбные вести стоически, без особых эмоций, но вдруг такая волна нежности накатила на Валерия из её самого сердца, что он оголтело начал по очереди целовать прозрачные Раины ладошки, и неожиданно заглянув в её расширенные от удивления такой вседозволенностью глаза, всё-таки не нашёл там упрёка и сопротивления. Он шёл улыбаясь до самого дома.
Тут отпустили на «побывку» в Загорск, на выходные помыться. Валерка конечно к ней, своей Раиске. В общежитии дым коромыслом, бутылки, песни, какое-то веселье. Рая оказалась в чужой комнате одна – устала от шума и вообще. Но отпускать неожиданного гостя не захотела. Когда уже все улеглись, они всё сидели. Молча, словно пожилые, прошедшие через жизнь супруги, настолько познавшие друг друга, что любые слова между ними давно стали неуместным и пустозвучным прилагательным.

Рая совсем заклевала носом, и Валерий положил её лицо себе на ладони. Девушка покорно уснула, подставляя в награду такой родной, неповторимый запах своих волос его взволнованному обонянию. Так произошло то самое, чудное взаимное объяснение в любви, которое запоминается на всю оставшуюся жизнь, хотя о любви в ту ночь не было сказано ни единого слова.

Новый год встречали на «Северном посёлке», у Раиного брата на квартире. Нужно было ввести ухажёра в круг родни. Валерка поразил компанию купленным накануне к праздничному столу невиданным заморским фруктом в виде царственного ананаса, которого никто из присутствующих до того ещё ни разу не видел и уж конечно не пробовал.
- Зачем ты был женат? Зачем ты был женат? – неожиданно горько и непростительно шептала Рая на лестничной клетке, когда вышли прощаться.
В её идеально-чистом представлении о жизни никак не умещалась возможность супружества с человеком, уже ранее кого-то любившим, и значит уже не способным принадлежать ей, и только ей, полностью всем сердцем и всей неразделимостью жизненного пути. Эта ревность к Валеркиному прошлому резала сердце Раи страшнее победитовых зубцов циркулярной пилы, когда он в очередной раз заговорил о свадьбе.
- Да и какая я тебе жена буду? Нищая, хожу чёрти в чём, больная вдрызг. Детей мне иметь не разрешат конечно.
- Ничего подождём-подлечимся, - Валерий уже всё разумеется для себя решил.
Он небезосновательно считал Раису высшей драгоценностью, подаренной ему свыше, жизни без неё не мыслил и всё остальное воспринимал в качестве временных, легкопреодолимых трудностей, неизбежно сопровождающих приход немеренного счастья.
Как чудо и вправду и в июле Рае предложили от завода путёвку на юг – подлечить сердце. После арбузоподобных гигантских яблок Краснодара и марсианских Сочинских пляжей девушка вернулась через край наполненная
впечатлений и сверкающая весёлым здоровьем молодого свежего организма.
На тщательно прикопленные Валеркой пятьсот рублей Рае купили два шерстяных платья, но свадебный гарнитур невеста сшила сама.

Седьмого ноября, на самый что нинаесть «красный» день календаря, от души отплясали свадьбу в доме на «Рыбинке», где Валерка за лето умудрился из пяти квадратных метров заброшенной холостой кухоньки соорудить вполне пристойный угол, вельможно претендующий отдельной дверью и окном на статус индивидуальной жилой площади. Из общежития Рая перевезла приданое: таз, чайник и две подушки. О ребёнке решили пока не думать, но уж что ж тут поделаешь, когда и молодость и страсть, одним словом не «убереглись».
Врачи сказали категорически: «Никаких родов, и ни в коем случае», а Рая три дня проплакав, твёрдо и убедительно объявила:
- Нет, Валера, рожу я тебе сына любой ценой.
Цена и впрямь оказалась высокой. Плод в три с половиной килограмма для миниатюрной роженицы был фактически смертным приговором. Во время родов Раиса тужилась изо всех сил, пока сердце не отказало. И всё, она отключилась. Ребёнок в проходе, а мать без сознания. У врачей паника и ступор. Но где-то наверху знать решили: «не время ещё». В последние минуты угасающей жизни самоотверженной Рязанской девочки в родильное отделение влетела случайно заступившая не смену опытная врач-акушерка Ильинична.
- Ну что ты, милочка? Что тут у нас случилось? – еле-еле всё же откачав Раису, гладила её по мокрому лбу сердобольная Анна.
- В груди всё горит, всё горит, не могу я больше.
- А ты отдохни, милая, отдохни, а потом и родишь, мы ведь тебе поможем.
- Ребёночка спасайте, не меня. Пожалуйста. Пусть я умру. У меня муж хороший, он вырастит.
- Да что это ты глупая заладила? Никто у нас тут умирать не собирается. Я тебе просто помогу немного. Вот видишь, щипцы?  Сейчас мы ребёнка вытащим и всё будет хорошо.
Многоопытная и матёрая Анна Ильинична понимала про себя конечно, что шансы почти ничтожны. Понимала она и то, как страшно, как отчаянно-дико умирать этой только тронувшей жизнь девочке. Понимала Анна и ещё одно, натянутое звонкой струной неумолимое обстоятельство – если спасая мать, пожертвовать плодом, для неё, матери это будет в тысячу раз страшнее смерти.

Специальными стальными щипцами нужно было захватить голову ребёнка и осторожно тянуть. Такая операция предусматривалась для спасения роженицы, если по какой-то причине плод погибал в утробе. Но что делать, если ребёнок живой? Обо всём этом думала Анна в тот момент. Единственное, о чём она не успела подумать, так это о том, что приняв решение тащить, в случае неудачного исхода операции, на её собственной карьере, репутации и материальном положении будет поставлен крест.

Мальчик родился большой (52 сантиметра) и крепкий, орущий на весь родильный дом и окрестную Березовую рощу, и лишь немногие знали, что за рубцы оставались у него на щеках почти до восемнадцати лет.

Чтобы положить мать на санки, Валерка вырыл руками в снегу яму, подходящую по размерам для утопления их вровень с поверхностью непробиваемого наста, и только тогда зубами, поскольку пальцы уже не могли достаточно плотно сжать овчинный воротник маминой дохи, пятясь на карачках  заволок Катерину на плоскость обледенелых дощечек. Мать смотрела в своё, никому не обозначенное пространство из под полуопущенных век и уже ничего не говорила. Валерка устал совсем, и разумея перед большим путём перевести дух, прилёг рядышком, головой на край маминого воротника так, чтобы обернувшись раненой лисой вокруг, не задувало ей в лицо колючей позёмкой.

Спиной под самый сквозняк и соединив руки с коленями. Может кто-то «Там» и увидел сверху эту безыскусную икону – лик Богородицы в окладе из тела собственного сына на белом полотнище бескрайних русских снегов, потому и не дал пацану досмотреть до конца фантастический сон, а вернул обратно на землю.

Валерка же, совершенно не собиравшийся спать, едва прикрыв зрачки, провалился в какой-то немыслимый мир с непонятными ему картинками и словами.
Сидел он будто бы в прозрачной капсуле, похожей на фонарь истребителя, сидел на мягком и в то же время упругом сиденьи. Как вдруг слева почти беззвучно капсула приоткрылась, и в неё рядом с Валеркой сел отец, досадливо чертыхаясь:
- Представляешь, на правом крыле царапина, откуда взялась? Неделю, как из салона.
Сзади из под свода каких-то уютных глухих глубин пожаловался мамин голос:
- У тебя одна забота. Ведро твоё эмалированное. А у меня, вон девки говорят, признаки целлюлита. На это тебе наплевать. А над Валеркой весь класс смеётся, что у него «мобильник» уже два года один и тот же. Царапина у него. Валерочка, ты кушать хочешь? Давай останови у  Мак-Дака! Сыну хоть поесть чего-нибудь купи. Валер, пирожки с вишней, да?
Валерка посмотрел на мать. Катерина уже сидела на санках и держала его голову у себя на коленях:
- Приснилось чего? Давай, сынок, собирай картошку, да поехали.
- Мама, я видел Рай.

ЕРЕМЕИЧЕВ Игорь.
Главный режиссёр ТК «Тонус».

2010