П

ервую командировку Павлу предложили в 1972-м году.

Зойка ждала ребёнка, и он долго раздумывал, хотя всё уже было решено, и от него не зависело.
- Ты только не переживай, ты главное о ребёнке думай. Я скоро вернусь, - лукавил при постельном прощании капитан Воздушно-Десантных Войск Милютин.

При беременности хоть и нельзя, но почему-то Зоя внезапно захотела близости, и они очень осторожничая любили друг друга до самого почти утра.

В шесть часов по-командирски заговорил «будильник», и Павел уже без разговоров и слюнявых объятий на дорожку, строго и незатейливо позавтракав двумя сырыми яйцами и вчерашним колбасным кружком, бережно оставленным Зойкой на чайном блюдце элитного китайского сервиза – подарок на свадьбу от злющей свекрови – вышел за дверь.

Зойка вообще-то не хотела замуж – как то рано в девятнадцать – но Павел вёл себя, как захватчик, и по всему видно был лидером в кадре. На первом танце в доме офицеров, куда Зойку пригласил кстати её же ухажёр, учитель старших классов Валерий Сидорцов, Пашка почти сразу поцеловал её в губы, и больше ни о чём не задумываясь, и ни на кого не оглядываясь объявил, что через три месяца у него свадьба. Когда же пунцовая от стыда публичного пиршества губ Зоя автоматически спросила: «С кем?», Пашка, уж совсем интимно погладив языком Зойкино ухо, туда же шёпотом и произнёс: «С тобой, дурочка».

На следующий день, проснувшись на железной койке офицерского общежития в костюме Евы, и минут пятнадцать, завернувшись от холода и стыда в тонкое солдатское одеяло, обшаривая ледяные закоулки казарменной комнаты в поисках трусов и лифчика, Зоя вдруг осознала и отчётливо приняла счастливую и безопасную, как серп июньской радуги мысль – Мой! Мужчина!

Она стояла у окна, так и не обнаружив одежды, нагая и бездонная, как воздух.
Обидно заскучав по супругу и лучисто раскинув тонкие руки по белому свету восхода. Панька влетел весь в репьях и каких-то соломинках с микроскопическим букетом «Анютиных глазок» в гигантском левом кулаке.
Увидел голую Зойку, ахнул, упал на колени, и вдруг совершенно не по советски стиснув в объятии мускульных рычагов её хрупкие бёдра, сильно и мужественно заговорил:
- Господи, спасибо тебе за то, что послал мне эту женщину, единственную и чистую, как жизнь, прекрасную и неповторимую, как смерть!
Спасибо тебе, Господи, за излучину всей моей судьбы!
Зойка всё это слушала с участливой и послушной улыбкой, искренне пытаясь примерить шкалу собственного счастья к восторгу любимого мужчины.

Все три месяца положенной по закону «проверки чувств» до самой росписи в ЗАГСе, капитан Милютин спал по два часа в сутки, посвятив себя изучению телесного устройства жадной от невинности, молодой и неопытной, представляющей из себя одну всепоглащающую эрогенную зону, своей невесты.

Милютин вернулся ровно через шесть месяцев, как раз на роды. Зоя понесла с первой ночи и точно в срок разродилась крепкой звонкой дочерью. И хотя в окно её палаты со специально нарисованным номером «Шесть», так никто и не кидал камушки, и внизу с «шампанским» не орал от одури, она знала, что Он уже рядом, Он здесь. Так что, когда под крыльцо обшарпанной кирпички на «Кировской» подкатила чёрная «Волга» двадцать четвёртой модели, и из неё появился сначала неимоверный хризантемный апокалипсис, а потом где-то под ним новенький голубой пагон с двумя золотистыми полосками и одной крупной звёздочкой майорского достоинства, молодая мама, хоть и удивилась внутренне, но восприняла, как должное, зная точно, что это - за ней.

Зоя до отчаянного экстаза желез внутренней секреции любила своего секретного супруга, и разлука в полгода заострила интимные желания в лютую похоть. Только дочка кричала, и титьку надо было отдавать не тому, кто кусает, а тому, кто сосёт.

Павел о своём отсутствии в оправданиях был скуп. Сказал только, что машина теперь наша, а скоро будет трёхкомнатная квартира в моноблочном доме закрытого военного городка «посёлок семь – ферма» с видом на «Лесное» озеро.

Зоя вся была в ребёнке и почти ничего не почувствовала. Лишь странный запах от бушлата просился в ноздри, напоминая пионерский костёр, аромат печёной картошки или обугленной корочки чёрного хлеба, нанизанной на ольховый прут. Почему её муж за полгода из капитана вырос в майора, Зоя так и не успела спросить, Павел получил извещение о второй командировке.

Качая ночную дочь, Зойка только загадочно выискивала в голове ответы на незаданные вопросы.

«Почему в гардеробной полке остался офицерский ремень? Почему оставлена на вешалке отутюженная аксельбантная «парадка» с медалью «За отвагу», и не взяты с собой партийный билет и военная книжка.
Про ремень Зойка ещё могла понять. Она помнила, как Павел. Не признавая офицерский этикет, носил под кителем солдатский армейский пояс с тяжёлой квадратной бляхой, и как он впервые показал, что такое десантная подготовка, когда четверо пьяных молокососов на «Кировке» решили поразвлечься с молодой парой, и Пашка мгновенным движением кисти бросил на запястье холостой конец ремня, оставив полметра дублёной кожи с кистенёмм бляхи на размахе, как хрустели челюсти уродных козлов от каждого невзрачного мановения искушённого бойца ВДВ, за несколько секунд уложенных в асфальт с глухо истекающими кровью амбициями.
- Вот смотри, - потом на кровати объяснял Павел дрожащей супружнице, -
Тут звёздочка, это плоскость. Ты бьёшь с размаха в силу. Надо бить в лоб, в череп, чтобы лопнула кость. А вот ребро, видишь заточено, как нож? Это уже не булава, это кинжал – можно метнуть в глаз, можно перерезать горло, можно даже от небольшой стаи волков в лесу отбиться. А можно картошку почистить.
Зойка в неподдельном ужасе расширяла глаза и беззвучно спрашивала:
- Ты что, это можешь? Ты можешь так человека?

Павел не сразу пошёл домой. Долго-долго смотрел на воду, на хрустальную рябь. Посидел за рулём «Волги», не заводя мотор, только трогая «баранку», обшитую замшей, холодную трость перевода скорости с трогательным цветочком астры впаянным в пластик набалдашника по моде. Жадно дышал сосновым озоном противного берега, пытаясь будто осознать себя кем-то своим для этой беспечной умиротворённой жизни.

Зоя после воздержания разлуки конечно хотела интима, но муж всю ночь неприступно спал мертвыми сновидениями, широко упав на спину, и только подрагивающие веки на закаменевшем лице говорили о каких-то тревожных картинах, настойчиво преследующих его неустойчивый отдых.

Целую неделю Павел почти ничего не говорил и к жене не притрагивался, будто мучительно стараясь раздробить в себе некие окостеневшие клетки изувеченного ужасом организма. Уже только, когда Зойка начала потихоньку, стараясь не обнаружиться, завывать в наволочку, неожиданно враз вскинулся, зацеловал, как бешеный женину спину, высоко-закруглённые ягодки и молочные ляжки  бёдер, но так и не повернул к себе, точно боясь встретиться взглядом, удариться слабостью в её открытое настежь лицо.
- Ты Паня, разлюбил меня что ли? Не смотришь, не пользуешь? Нашёл кого на стороне? Не мучайся, я перемогу, я сильная. Скажи только, что с тобой – вместе чай легче справимся. Жена то она – всему сатана.
- Нет, нет, Ладушка моя, нет. Любушка моя сладостная. Так надо сейчас, понимаешь? Время мне нужно. Время. Оно залатает. Ты не поймёшь. Ты подожди просто. Подожди, милая моя, дорогая моя девочка. Тебе нельзя, тебе нельзя это знать. Я тебя туда не пущу. Это не для девочек. Спи.

Потом снова было счастье, весёлое солнце. Семейный отдых в пансионате «Канабеево» под Воскресенском, когда полночи нужно шептаться иссушенными от вожделения губами ловя осторожным слухом наступившее мерное сопение дочери в соседней комнате, чтобы наконец заняться любовью и в этом  отчаянном занятии дойти до самых вершин опустошения.

А потом наступила третья командировка, ещё даже более продолжительная потому, что после неё майор Милютин два месяца проходил реабилитацию, но поскольку из «МОНИКИ» уже приходили письма, хоть и скупые до пренебрежения, то Зоя знала главное – Мой вернулся.
После бесконечной разлуки, когда не хотелось есть, не хотелось спать и думать в груди распустились душистые бутоны беспричинного счастья, спокойные и нежные, словно цвет осенних георгинов на монастырской клумбе.

Всё портила только  неожиданная токсичная, как мышьяк в кастрюле общежития, тяжёлая, как ртуть в градуснике, раненая ярость Людки Захарьиной.
- Что дождалась? Вернулся твой орденоносец? А может и «рогоносец»? А?
Небось за полгода постелька то не совсем остыла? А моего то нету. И не говорят ничего. Поделишься мужичком? Жалко что ли?
Зойка бросилась с объятьями, но Людмила оттолкнулась и быстро пошла,
вдруг болезненно остановилась, секунды стояла уткнувшись глазами в тротуар, и тут же опрокинулась в Зойкину грудь с усердно подавляемым животным стоном. Разбилась всем телом об импортный болоньевый плащ подруги и в тупом рыдающем всхлипе придумала сползать на колени:
- Мне дачу оформили, слышишь? Дачу на Клязьме мне дают. А про Вовку ни слова. Ни слова, как будто я вату спрашиваю. А военком смотрит на портрет Брежнева и снова про дачу. Зоечка, я тебя умоляю, я тебя на коленях прошу, узнай у своего про Володьку. Зоя, обещай мне, Зоя!

Зоя Васильевна поклялась себе, что теперь точно всё расспросит у мужа про эти жуткие командировки и про майора Захарьина и про таинственные реабилитации, но когда Павел вернулся домой, жёсткий и сухой, вроде верблюжьей колючки, и встал в прихожей, не снимая новой шелковистой шинели, а только странно оглядываясь, точно впервые видя их дорогую элитную квартиру, Зоя так и не решилась задать саму её страшащий вопрос.

После двух ночей неистового секса Зоя всё-таки молча уставилась в глаза курящего третью подряд сигарету майора Милютина.
- Зоя, это всё не для ваших бабьих извилин. Есть долг, присяга. Мужской офицерский кодекс чести. Это бывает очень жестоко. Каждый знает, на что он идёт. Каждый делает выбор. И не надо соплей. Володька сейчас бы только взбесился. Так было надо для страны, для людей, ты понимаешь? Людке скажи, он больше не приедет. Никогда. Пусть нового мужика себе ищет. Деньги есть, время вылечит. Тут никто не виноват, и разговор окончен.

Павлу и Зое тоже дали дачу с мансардой, а также премию в пять тысяч рублей, которые положили на «книжку», где и так уже было накоплено три с половиной тысячи.

Вторая дочка Нина родилась во время четвёртой командировки Павла, и волшебством своего появления на свет раскрасила радужным сиянием весь очередной отпуск. Отец семейства, оглупевший от радости, сразу сбросил с себя все татуировки только что пройденных испытаний и закатил разгуляй на всю «Ивановскую». Поехали даже в Югославию, плевать, что ребёнку всего полгода. Купали Ниночку в Адриатическом море, вдвоём держа на руках маленькое сокровище, и у Зои молока была полная грудь. Накупили немыслимых шмоток на три жёлтых кожаных чемодана с блестящими металлическими уголками и диковинными кодовыми замками под ручкой.
Зоя тогда впервые увидела горы. Скалистые стены балканских исполинов.

Но там же и почувствовала себя пронзительно отчуждённой от жизни этого странного человека, любимого и незнакомого мужа, который смотрел на пейзажи Черногории, покрытые бархатом хвойных лесов, каким то своим странно озабоченным взглядом:
- Да тоже тут не дай Бог. Одна искорка. Да уж.
- Что «да уж»? Какая искорка? – пытаясь зацепиться за что-то очень близкое и очень страшное, вскинулась Зоя.
Но Павел уже взял себя в руки, улыбнулся ответливо и наигранно вдруг подхватив старшую, но пока ещё сарафанно-ситцевую дочку за осиную талию, закружился по мрамору смотровой площадки, напевая во весь голос мультяшный хит «наше счастье постоянно – жуй кокосы, ешь бананы, чудо остров Чунга–Чанга, Чунга-Чанга». Он уже получил из консульства по дипломатической почте вызов на очередные сборы и авиабилет до Москвы.

Через шесть месяцев Павел вернулся с подполковничими погонами на плечах и остриженной под ноль шевелюрой на голове. Какой-то весёлый и грустный одновременно. На вопрос о стрижке, закружив Зою по комнате пропел:
- Теперь так мо-о-дно, привыкай, дурочка моя ненаглядная, даже у Мишель Мерсье такая стрижка, но главное я всех вывел, всех! Понимаешь ты Чуня глупая? Я все-е-ех вы-ы-вел!

Когда через две недели волосы стали отрастать, Зоя поняла причину новой причёски мужа – все волосы на его голове были совершенно белыми. Зоя теперь плакала только в ванной комнате, запираясь как бы для стирки и на полную открывая оба крана с водой, чтобы не было слышно. Она знала, что муж всё равно ничего не расскажет, и принимала своё бабское счастье, как всякая обречённая на высокую участь жены солдата, великая русская женщина.

После шестой командировки полковник Милютин Павел Михайлович умер в своей постели от полного износа всех внутренних органов, не дожив до сорока лет, а следственно и заслуженной персональной пенсии двадцать четыре дня.

Получая в военной комендатуре опоздавший орден Красной Звезды, вдова Павла Михалыча всё-таки задала мучительный вопрос, изматывающий её душу на протяжении десяти лет:
- Скажите мне теперь хотя бы, чем он занимался? Что это были за командировки? Он воевал?
- Хорошо, Зоя Васильевна, - после неприлично-затянутой паузы пасмурно заговорил молодой полковник с неброской орденской планкой на кителе, - Я конечно не имею права, но Ваш муж спас мне жизнь, поэтому Вам под подписку о неразглашении я расскажу, что сам знаю. Да, Ваш муж воевал.
Воевал с огнём. Поверьте, это была самая настоящая, жёсткая беспощадная война. Война людей с безжалостной смертоносной стихией. Павел Михалыч являлся командиром особого отряда пожарных десантников. Я с ним был в командировке в Хакассии. Когда возникает пожар в тайге, это может превратиться в непоправимую трагедию для целого края. Но обычными средствами такой очаг не потушить. Во первых нет путей сообщения. Нет дорог, связи. Ликвидаторов можно доставить только самолётом.

Нас выбросили на парашютах где-то в районе Тунгуски. Рота десантников, специально обученных и оснащённых. Два гусеничных бронетранспортёра с ножами для взрывания дёрна. Мы не должны были тушить. Это просто невозможно при лесном пожаре такого масштаба. Задача подразделения – вырубить просеку на направлении распространения огня, отсечь лавину от населённых пунктов, стратегических объектов, железных дорог, электростанций. Одна машина опустилась в болото – отряд сразу остался без пищевых запасов. Вторая сильно повредилась при посадке, но бензопилы и горючее удалось вытащить. Сразу поставили лагерь. Парашюты были специальные – из купола и строп быстро строилась одноместная палатка.
Все десантники прошли школу выживания, каждый в принципе мог обеспечить себя питанием и теплом в любых условиях. Но на первом этапе самое главное -собрать группу, создать кулак. Приземление  с парашютом в тайге – это уже смертельное испытание, поэтому потери планируются ещё до начала операции.
Наш отряд лишился шестерых. Я сломал ногу. Это был приговор. Тот, кто не успевает вовремя прибыть на «маяк» - обречён. Ждать или искать командир отряда просто не имеет права. Он должен обеспечить выполнение боевой задачи, в противном случае все потери вообще теряют смысл. Но Михалыч в тот раз под угрозой трибунала пошёл на риск. Толи он видел, где я опустился, и думал, что шансы остаются, толи просто становился сентиментальным по возрасту. Но так или иначе он дал мне два часа, оправдывая задержку добычей съестных припасов, и тем самым подарил мне жизнь. Я успел добраться до точки, хоть и без парашюта. Я потом спал каждую ночь поочереди у каждого десантника – своей палатки у меня не было. Это тоже было запрещено инструкцией. Каждый участник экспедиции обязан быть полностью автономен,
А значит питание и медицинская помощь со стороны запрещена. Существует только одно общее – сделать просеку, поставить непроходимый заслон огню.
Причём в единственно возможном и нужном месте и в точно отмеренное время, иначе огненный шквал подойдёт раньше, а это – верная смерть для всей команды, или перепрыгнет по верхам, что тоже означает мучительную и напрасную гибель. Именно это место и срок определяет командир отряда.
Михалыч не ошибся ни разу. За две недели рота в три смены отработала просеку, я смутно представляю, думаю километров двадцать, это знал только сам Милютин. Ещё две недели необходимо было ждать результата, то есть убедиться, что огонь не прошёл, и только тогда уже можно начинать выбираться. До ближайшего населённого пункта оказалось около четырёхсот километров по скалистым сопкам, по дремучей таёжной пропасти. Никакой помощи не предусматривалось. Отряд создавался для одноразовой операции, так что рота считалась расходным материалом изначально и по законам военного времени. Обиды никто из нас не испытывал – все мы знали, на что идём. Знали, что семьи будут обеспечены до конца жизни, а собственные жизни нас как таковых считали списанными в войсковых документах личных дел.
Через три месяца Михалыч вывел шестьдесят оставшихся в живых человек на окраину какой-то тувинской деревни. Эти люди, не знавшие даже русского языка, может испугавшись автоматов, а скорее по чистой дикой доброте, нас откормили и даже послали каяк с донесением вверх по реке до «большого посёлка». Там уже была почта с телеграфом, и ещё через месяц за нами пришли четыре «МИ 8». Потом была Чита – госпиталь.
Потом Москва – центр восстановления. Это тоже месяцы. Мы ведь даже не могли жевать первое время, не то что ходить и разговаривать. Михалыч прошёл через это шесть раз. Он конечно был героем, но «героя» у нас дают только за участие в боевых действиях и полёт в космос. Поэтому «звёздочка» и орден Ленина ему не полагаются. Да, кстати, Вы не обращайте внимания на эту запись в военном билете о неполном служебном соответствии. Это одна гадина штабная докопалась, мерзавец из министерства обороны, когда подсчитал по рапортам процент потери живой силы в результате одной из командировок.
Оказалось больше сорока процентов – это превышает допустимое по уставу.
- Так за что выговор? – ещё не осознав до конца услышанное, механически спросила Зоя Васильевна.
- За жестокое обращение с личным составом.

2010 г.
(Игорь В. Еремеичев)